Читаем без скачивания Сокровища древнего кургана - Виктор Сидоров

— Где фотография?

Я кивнул на горницу.

— Там.

Он торопливо заглянул туда и сразу же увидел фотокарточку.

— Да, это она, — взволнованно воскликнул Бачурин. — Значит, здесь он и жил, наш Петушок?

— Какой еще петушок? — хмуро переспросил Детеныш.

— Максим Петушков…

— Вы воевали с дядей Максимом?!

Бачурин тихо ответил:

— Да, милый, да… Это был мой друг.

Глава двадцать четвертая

«Эх, спасибо, Брыська…»

Сегодня — суббота. Все ребята, да что там ребята — многие взрослые ждут не дождутся пяти часов. На это время в лекционном зале нашего еще не совсем устроенного музея назначена встреча с Алексеем Степановичем Бачуриным.

Весть о том, что мастер строительного отряда, который пробивает в нашей степи канал, воевал вместе с Максимом Петушковым, быстро облетела село. Каждому хотелось увидеть самого Бачурина и, конечно же, послушать о боевых делах своего земляка. На небольшом столике, покрытом красным, Микрофоныч разложил тетрадь со стихами, пожелтевшую газету, где эти стихи печатались, и уже знакомую фотографию — все, что осталось как память о дяде Максиме.

Эвка с девчонками нарвала полевых цветов, и теперь разноцветные букетики украшали и трибуну, и столик, и подоконники.

К полудню все было уже готово к встрече, оставалось только ждать Бачурина. А это-то оказалось самым трудным, особенно для Юрки и его родни.

Детеныш просто изнывал от нетерпения, каждые полчаса приставал ко мне:

— Слышь, Брыська, не съездить ли нам за Бачуриным, а? Может, попросить у председателя машину и сбегать? А то вдруг Бачурин забыл, а?

Я даже рассердился:

— Да уймись ты! Сиди и жди.

Но Детеныш ни сидеть, ни ждать уже не мог, срывался и бежал куда-то, чтобы снова и снова рассказывать встречному-поперечному про Бачурина все, что знал и что нафантазировал. Вот уж никогда не подумал бы, что Детеныш может стать вдруг таким болтуном!

Смотрел я на Детеныша, как он мечется, не находя места, а у самого на сердце была такая тоска — не сказать: вчера вечером получил письмо от мамы. Худо ей. Пишет, что все-таки, наверное, будут делать операцию. Как всегда, она беспокоилась о доме, об огороде и очень сильно обо мне: здоров ли, сыт ли…

Ох, как мне надоело одному, как осточертела столовская еда и моя глазунья! За время, пока мамы нет дома, я, наверное, съел уже столько яиц, что хватило бы в другой раз на десятерых. Правда, наши соседи часто зовут меня к себе то обедать, то ужинать, да я не очень-то разбежался — стесняюсь. Никак не могу есть у чужих. Раз пошел к Зое Павловне позавтракать, очень уж просила. Едва я взялся за ложку, она села напротив, уставилась жалостливо и принялась так вздыхать, будто я у нее не есть собрался, а помирать. Хлеб в горле застревал, не знаю, как и отмучился.

Да и не в еде дело. Я готов целый год есть столовские щи и свою глазунью, только бы мама поскорей вернулась домой…

В конце письма она написала: «Костенька, я так измучилась, так истосковалась… Очень хотела бы взглянуть на тебя хоть краешком глаза. Найди время, сыночек, приезжай. Попроси Василия Кузьмича, он даст машину, не откажет. Жду тебя, мальчик мой, очень жду…»

Я всегда считал, что люблю маму, что готов для нее сделать все, что возможно. Помочь, защитить, жизнь отдать. Только бы представился случай. И вот она заболела… Все мои мысли — о раскопках, разъезжаю по экскурсиям, с городским пижоном счеты свожу, музейными делами занимаюсь. А мама одна, больная, страдает, за меня тревожится, переживает. И плачет! Конечно же, плачет. И меня нет.

Я представил ее глаза, лицо, мокрое от слез, и даже застонал. «Найди время, сыночек, приезжай…». Ах, какая я скотина, какой… Защитил! Помог! Не нашел дня навестить ее.

Жалость, раскаяние и еще уж не знаю что заполнили сердце — невмоготу. Завтра, завтра же утром поеду к ней. На автобусе, на попутке, хоть пешком пойду…

Поднял голову, а возле музея уже полно ребят — не заметил, как и поднабрались. Галдят, спорят: когда приедет Бачурин, с какой стороны и на какой машине. Не доспорили, откуда-то примчался Алька Карасин, глаза шальные, выдохнул хрипло:

— Приехал!..

Ребята заволновались:

— Когда? Где он?

— В сельсовете… С председателем разговаривает… И Микрофоныч там… Орденов — куча!..

Ребята, не сговариваясь, ринулись к сельсовету. Однако с полпути вернулись: Бачурин с Иваном Саввичем и Микрофонычем уже шли к музею, окруженные таким плотным кольцом — не подступиться. Однако Детеныш пробился и зашагал рядом с Бачуриным, гордый и счастливый.

У Бачурина и в самом деле на груди поблескивало несколько орденов и медалей. Я стоял в сторонке, поджидая, когда все войдут в помещение. Вдруг кто-то тронул меня за плечо, я вздрогнул, оглянулся — Вадим! Улыбается, поглядывает чуть прищуренными глазами.

— Вот так да! Откуда взялся?

— Решил тебя попроведать, а попутно и Алексея Степановича привез. Не рад, что ли? Вишь, невеселый какой.

— Рад…

— Тогда почему же губы книзу?

Я вынул из кармана мамино письмо, протянул Вадиму — чего говорить-то!..

— Да, брат… — только и сказал он, сворачивая письмо. — Ты вот что: жди меня завтра, ну часам к десяти. Отвезу к маме. А пока не трави себя. Завтра разузнаем что и как: может, операция пустяковая…

Как бы там ни было, но мне стало немного полегче и посветлей.

Лекционный зал был уже полон, все скамейки заняты. Мы с Вадимом пробрались к одному из окон и уселись на подоконнике. Отсюда было хорошо видно и трибуну и зал. Я огляделся. Ого, сколько народу. Одной Юркиной родни поднабралось человек пятнадцать. Были тут и все наши учителя, и библиотекарши, и работники Дома культуры. В первом ряду восседал важный и празднично одетый дед Ишутин. Увидел я отца нашего председателя колхоза Батракова Кузьму Игнатьевича при всех трех орденах Славы. Он сидел, тяжело опершись обеими руками на палку. Не часто нам доводилось видеть его при наградах. А тут надел. И пришел. Болеет и все-таки пришел.

Увидел Игоря и Толяна Рагозина. На этот раз они вели себя вполне нормально, сидели смирно и не насмешничали. Говорил один Рагозин, а Игорь нетерпеливо рыскал глазами по залу, должно быть, искал Эвку. Когда увидел — даже щеки вспыхнули. С этой минуты он то и дело украдкой бросал на нее быстрые взгляды, почти не слушая и не отвечая Толяну.

А люди все подходили и подходили, пристраивались в проходах и у стен. Последним пришел Ракурс, Аркадий Львович, со своим портфелем, растерянно огляделся: куда податься? Кто-то потеснился, освободив ему место. Аркадий Львович присел на краешек скамейки.

В это время появился Бачурин. Все, кто был в зале, разом поднялись и зааплодировали. Алексей Степанович не ожидал этого, растерялся, заулыбался смущенно и как-то виновато. Он медленно прошел к трибуне и никак не мог начать говорить — так разволновался. Вдруг в тишине раздался негромкий глуховатый голос:

— Не робей, солдат, здесь все свои!..

Это сказал Кузьма Игнатьевич. Бачурин благодарно кивнул ему.

После дружеских слов Кузьмы Игнатьевича, он, видимо, почувствовал себя уверенней и свободней. Коротенько рассказал о себе, о строительстве канала, а потом, чуть помедлив, заговорил о войне. Ребята сразу притихли, навострили уши: только и ждали этого.

— Служил я в разведке, а разведчики, как у нас говорили, — глаза и уши командования. Всегда впереди армии. Перейти фронт, добыть секретные сведения, взять «языка», взорвать какой-нибудь важный объект — прямое дело разведчика. Так что первая пуля врага всегда для него, для разведчика. Потому и брали в разведку что ни на есть самых боевых ребят, ну и, само собой, физически крепких. И вот однажды, это было летом сорок четвертого года, наш полк стоял тогда перед Минском, пришел к нам новенький. Этакий солдатик небольшого росточка, беленький, хрупкий. Ну и разведчик, подумали мы, да его любой, самый хилый фашист одолеет. Неужели во всем полку не нашлось никого более подходящего? Только зря мы поторопились осудить его. Снял солдатик свою шинелишку, а на груди — медаль «За отвагу»! Смутились мы, не глядим в глаза друг друга — совестно. У нас-то, у большинства, еще не только никаких наград не было, но даже стоящего перехода за линию фронта не числилось. Молодые, только-только воевать начинали. А этот солдатик, оказалось, на фронте уже около года (срок немалый для войны), успел двух «языков» добыть, получить ранение, отлежать месяц в госпитале, получить медаль, снова вернуться на фронт. Вот так мы и познакомились с Максимом Петушковым. Но по имени или по фамилии у нас его мало кто знал, разве что командир. Атак все: Петушок да Петушок. А Максим и впрямь был задиристый, собранный, живой: ни часу без шутки-подначки, без песни, без улыбки. Мы любили его…

Я забыл на время о своих горестях: приятно, когда о твоем односельчанине говорят так хорошо! Посмотрел в зал — как там народ? Всем, видимо, тоже нравилось, что и как рассказывает Бачурин: слушали его, то тревожась и хмурясь, то улыбались, весело переглядываясь друг с другом.