разумную скромную девушку, отличницу в учебе, старосту студенческого научного кружка? Или примерную домохозяйку, у которой все в доме будет сиять невиданной чистотой и уютом? А может нищую девицу-бесприданницу, которая должна просто побежать за него замуж, вовсю плача от радости, что на нее польстился такой царевич-королевич, как он? И остаток жизни лелеять его и холить, ублажать и баюкать на ночь, мыть его прекрасные ноженьки и воду пить, и вообще всячески пресмыкаться перед Его Королевским Величеством?
Я почему-то вспомнил забитую грязной посудой мойку и посмотрел в ту сторону. Опять же всплыла в памяти фраза про неубранную постель в спальне.
– А это, – сразу поняла примерная домохозяйка, – да у меня такая фигня чуть не ежедневно. Как устану или перепью, так и забиваю на всю эту музыку. Конечно, пьянкой, так как вчера, я увлекаюсь крайне редко, а вот устаю частенько.
– А с чего же он решил, – удивился я, – что у тебя чистота и порядок? Или ты к его приходу тут всегда невиданный марафет наводила?
У меня от этой мысли стало как-то по-особенному нехорошо и гадко на душе. Перед ним, значит, надо было отлакировать обстановку, а такого как я, в любой свинарник приглашать можно…
– Да он тут и не был ни разу, я эту квартиру совсем недавно купила. Это ему про меня моя маменька напела, желая заполучить выгодного зятя.
– Ах вот оно что, – успокоился я.
– А увидев, что вместо белого лебедя он получит изгаженного утенка, да еще не дай Бог заразного, отчалил бы немедленно. Да и не любил он меня ни капли. Его скорее всего возбуждала мысль покорить и подчинить себе непокорную девицу. Ту, что посмела ему, самому ЕМУ! – умнице, богачу и красавцу, отказать в физической близости, и отказалась сходу упасть с ним в постель. Задача была поставлена, эту вершину во что бы то ни стало надо было преодолеть, а Упорство, как говорят американцы, это было его вторым именем, и он решительно взялся за дело.
Любит ее мужчина или не любит, женщина сердцем чует, и я чуяла – не любит. Нравлюсь? Это да. Он меня хочет заполучить в свою постель? Разумеется. А любви нет. Меня в этом не обманешь. Нет какого-то особого блеска в глазах, легкого смущения, некоторой робости. Отсутствует желание невзначай прикоснуться ко мне, скрытно полюбоваться мною. Я уходила, он не провожал меня взглядом, не стремился задержать, хоть как-то остановить. Тут же разворачивался и уходил, никогда не оглядываясь. Не вспыхивал радостью при новой встрече, никогда не звонил, истосковавшись, пока все у нас было нормально. Человек просто работал над поставленной задачей и больше ничего.
– Может быть ты ошибаешься? – недоверчиво спросил я. – Ведь чужая душа потемки. Вдруг он просто такой мужественной экстремал и не привык проявлять свои чувства?
– Да и я бы усомнилась! – воскликнула Липа, – если бы он, оклемавшись после побоев, хотя бы позвонил! А уж если бы рискнул и пришел, так может быть и дрогнуло бы неопытное девичье сердечко, и стало бы наплевать, интересно ли он рассказывает или просто излагает сухую выжимку из фактов, да и пошла бы за него замуж. А не было ни-че-го. Вершина была признана непокоряемой, трудности непреодолимыми. И Серж навсегда исчез из моей жизни. И это любовь?
– Ладно, не любовь, – согласился я. – А все-таки, что же тебя так смутило в моем вопросе о цвете волос? Ведь это совершенно неважно. Да почти все девушки красятся в какие-нибудь цвета. Сегодня они брюнетки, завтра блондинки, послезавтра шатенки. А то изменят цвет на что-то уж совсем несусветное: фиолетовые, зеленые, а есть и вовсе серо-буро-малиновые. Ты-то почему вдруг стала ждать каких-то невиданных санкций с моей стороны?
– А если вдруг, – как-то нетипично робко для нее начала девушка, – я покрасила волосы не на голове, а там, – тут она показала глазами вниз, – что мне за это будет?
– Да ничего, – удивленно ответил я, – мне-то какая разница? Крась где хочешь и в какой хочешь цвет, я возражать не стану.
– Только у меня и фигура-то как-то не очень, – совсем уж понуро сказала Липа.
– А мне ужасно нравится, – без тени глупых колебаний заявил я. – Для меня – то, что надо!
– Фу-у-ф, слава Богу, – облегченно вздохнула Липа. – А то подружки все уши мне пропели: ты не такая, как надо, ты не фотомодель, на тебя никто не польстится, а если каким-то чудом и польстится, то увидев тебя голую, сразу же к чему-нибудь придерется, и уйдет. А теперь меня их мнение вовсе не интересует: ты видел, тебя все устраивает, а на них мне наплевать.
– Так ты что, для этого и волосы на лобке красишь? – честно пытался разобраться я. – Чтобы твоему первому мужчине было к чему придраться?
Суженая от души расхохоталась.
– Да ничего я не крашу, у меня все естественное, свое. Так у шатенок бывает, это вариант нормы. Это я так просто, из общего балагурства зарядила.
– Какая ты вся неожиданная, – поразился я, – то ты все очень логично по полочкам расставишь, проанализируешь, то вспыхнешь как порох, полыхнешь, как огонь, зальешь необузданными эмоциям.
– Это у меня давно, – задумчиво проговорила Липа. – Во мне будто живут два человека – рассудительный мужчина-логик, с выраженным абстрактным мышлением, победитель двух математических и одной физической олимпиады, человек без особых усилий обошедший на вступительных экзаменах в ВУЗ других абитуриентов и устроившийся на бюджетное место, получающий повышенную стипендию, староста научного кружка, и соседствующая с ним женщина-эмоционалка, которую легко может взбесить любая пустяковина, и эта дамочка спроста ума полезет в драку.
– Конечно, ты же супербоец.
– Да это у меня всю жизнь, – отмахнулась Липа. – Ладно, пошлепали мыться. Первая, разумеется, пойду я, рьяная феминистка, а когда уйдешь ты, полощись там подольше – диван надо будет протереть, да и прибраться немного. Ты жрать хочешь? Могу какие-нибудь макароны по-флотски исполнить, благо тушенки ты приволок вволю.
– Не надо, не возись, – отказался я, – колбаски вон пожую.
На том и порешили.
– И вот еще что, – добавила Липа, – я сейчас в относительно безопасном периоде, но с завтрашнего дня начинаем усиленно предохраняться.
– Ты хочешь бороться против наших будущих детей? – ужаснулся я.
– Я хочу поскорее получить следующее офицерское звание, – отчеканила офицер ФСИКИА, – а не увязнуть в дородовом и послеродовом отпусках в самом начале своей блестящей карьеры. А потом еще минимум три года не позволять себе отвлечься от малюсенького горлопана.
– Ты карьеристка!
– И не скрываю! А ты эротоман и сексуальный гигант! И, следовательно, к оперативно-розыскной работе неспособен! Твое истинное призвание
