обнаружил. Возможно, он спрятался за батареей.
– Поздравляю! А у меня вот мужа нет, – сказал Долбушин.
– Он сейчас в командировке, но он вернется и вас вышвырнет! – зачем-то добавила Мамася.
Долбушин заверил ее, что его это радует. Говорил он с усилием. Заметно было, что безумно устал и ему хочется лечь и выключить мир до момента своего пробуждения. Заметив на столе чашку с недопитым чаем, он потянулся к ней.
В Мамасе взыграл гигиенист-теоретик:
– Нет, нет и нет! Только не из этой чашки!
– Почему?
– Я из нее пила, а у меня грипп!
Долбушин мимоходом коснулся чашки ручкой своего зонта.
– Не беспокойтесь! Теперь там нет ничего живого.
Мамася подумала, что он свихнулся, но подумала мирно и без раздражения. Психов она ценила за самобытность.
– Почему вы не оставите свой зонт в коридоре?
– Не могу.
– Почему не можете?
– Я бы его оставил. Он не оставит меня, – серьезно ответили ей.
Мамася ничего не поняла, но переспрашивать не стала. Думала уже о другом.
– Простите, что я дернулась, – извинилась она.
– ?
– Тогда в ванной, когда вы попросили водки. Это слово меня пугает. Вы напомнили мне отца Рины, – сказала Мамася.
Долбушин вскинул лицо.
– Кого напомнил?
– Отца моей дочери. Он со студенческих лет искал человека, с которым можно было бы культурно спиваться. То есть не просто спиваться, а с умными разговорами, – продолжала Мамася.
Долбушин опустил голову.
– Понятно, – сказал он.
– Ничего вам непонятно! – взорвалась Мамася. – Вы не то подумали! Он не спился! Он абсолютно нормальный человек, но все эти посиделки и псевдотворческий антураж… С какой радости я вам все это рассказываю?
Долбушин промолчал. Мамася окончательно рассердилась на него и на себя.
– Как вас вообще зовут?
Долбушин сказал. Мамасе его имя не понравилось.
– Альберт? Хорошо, что мы не в книге! Для книги ваше имя слишком вычурное, нарочитое. В книге я назвала бы вас Никитой или Петром.
– Значит, Петр! – Долбушин сильно накренился вперед и поднялся, опираясь о стол. – Мне нужно отдохнуть. Никому не звоните. Если позвоните – куда угодно, хотя бы самому надежному другу! – нас вскоре найдут и застрелят.
– Нас? – тревожно переспросила Мамася.
– Про вас не знаю. Но меня и девочку точно.
Десять минут спустя Долбушин спал на кровати Артурыча и в его пижаме, даже и ночью не выпуская зонт. Во сне по его лицу прокатывались волны боли – и непонятно было, что служит ее источником: рана, зонт или что-то другое, никак с ними не связанное.
Мамася сидела на соседней кровати, на которую незадолго перед тем перетащила Элю. Девушка лежала, уткнувшись лицом в подушку. «Такая же, как Рина, и с такой же длинной, решительно-худой спиной!» – подумала Мамася. На всякий случай она провела рукой по ее голени, проверяя, нет ли пристегнутых ножен.
Был тот ночной час, когда восприятие мира сдвигается, а вещи кажутся такими, какие они есть, во всей своей истине. Понимаешь, например, что носок – это тряпочка, обмотанная вокруг ноги, а деньги – нарисованные бумажки. Мамася смотрела на Элю и не понимала, кто это. Рина или не Рина? Ее дочь или не ее дочь?
«Все мои дочери! А я безумно устала!» – беспомощно подумала Мамася, уступая своей усталости. Она сходила на кухню погасить свет, потом легла рядом с Элей и, положив голову ей на ноги, уснула.
Суслики тихо дышали в своих норках.
Глава 14
Культурист и Чучундрик
Я играю сам с собой в невеселую игру. Я сижу в окопе. На нас идут хорошо вооруженные дивизии. Я замерз, устал, голоден и простужен. На лице у меня щетина, шинель сырая, в ботинках чавкает грязь. У меня две обоймы патронов, граната, фляга с водой, в кармане кусок хлеба – и это все. Командир застрелился ночью, политрук сбежал. Всеобщая паника. Вокруг все задирают руки. Хватит у меня мужества остаться в окопе и умереть? Или я найду тысячи отговорок и оправданий для своей трусости?
Из дневника невернувшегося шныра
– Н-нет! – сказал Макс.
– Н-никогда! – сказал Макс.
– Не уговаривай! – сказал Макс.
– Ни за ч-что! – сказал Макс.
– Она т-тебе сама с-сказала? – спросил Макс.
– А ей кто сы…сказал? – спросил Макс.
– Ну так и б-быть! – сказал Макс.
– К-когда? – спросил Макс.
– А мы успеем? В-вот б-блин! – вскочил Макс.
Самое забавное, что во время всей этой тирады Афанасий едва признес два-три слова, спокойно ожидая финала. Он знал, что слов можно не тратить. Поначалу Макс всегда отказывается, после чего его «нет» превращается в «да» методом самоуговаривания.
Час спустя Макс и Афанасий ехали на электричке встречаться с Ниной и Гулей. Макс дремал, вздрагивая головой всякий раз, как электричка ускорялась. Под курткой угадывался шнеппер, с которым он не расставался даже ночью, рискуя отстрелить себе большие пальцы ног.
Афанасий дышал на стекло вагона и задавался извечными вопросами. Вопросы были такими: люблю ли я Гулю? Что такое любовь? Каким образом я могу быть уверен, что это чувство именно любовь, а не симпатия? Ведь Гуля часто кажется мне больше смешной, чем красивой. Ее ноги кажутся мне слишком худыми, а колени торчащими. Меня раздражают ее взвизгивания и привычка все хватать и трогать. Можно ли любить человека и одновременно замечать его недостатки? И может ли такое случиться, что я проживу всю жизнь и никого так и не полюблю? Вдруг я психологически бракованный? Ведь это, в принципе, было бы ужасно!
Афанасий сравнивал себя с Улом, который казался ему идеалом человека – идеалом не голого ума или красоты, а внутренней сбалансированности. Надо любить – Ул любит. Надо драться – дерется. Надо затягивать пояс – затягивает пояс. И не испытывает при этом никаких тягостных сомнений. Зачем нужен ум, будь он неладен, если он даже сам себя поднять не может, а лишь топчется на месте, сортируя по кучкам ненужные впечатления?
Он, Афанасий, мог лучше Ула рассуждать о добре и о пути к добру. Но нырнуть за первую гряду не мог, как ни старался. Улу же это удавалось. Но как удавалось, не понимал и он сам.
«А шут его знает, почему она меня пустила? – объяснял он. – Ну я… ЧУДО! былиин!.. думаю: больно не больно, жарко не жарко. Отброшу лыжи – так на двушке, а не в болоте. Азке моей ничего не будет, потому как это ее дом. А закладку-то достать надо было».
Все эти вопросы терзали Афанасия до самой Москвы, и лишь в метро он немного расслабился. Гуля и Нина ждали их на самой бестолковой станции – «Арбатской». Причем, разумеется,
