бегал за Дмитриевым на НП, командир дивизиона, обмякнув всем своим крупным телом, изгибал в руках прутик, будто не знал, что ему делать, и, показалось всем, вздрогнул, когда раздался голос над его головой:
– Товарищ майор, по вашему приказанию старший сержант Дмитриев прибыл.
Майор кратко и осипло спросил, ткнув прутиком в катушку связи:
– Это чья?
Алексей пожал плечами.
– Не понимаю, товарищ майор.
– Я спрашиваю: чья катушка? Вы потеряли эту катушку?
– Я не терял никакой катушки.
– Зачем же вы тогда устроили эту связь на голос? Так чья это катушка, я вас спрашиваю? Отвечайте, курсант Дмитриев!
– У меня не хватило связи… Связь на голос – был единственный выход, – ответил Алексей; щеки его начали гореть и, почти теряя над собой волю, ои добавил вызывающе: – Не знаю, товарищ майор! Вы спрашиваете меня так, словно я лгу!
Майор Градусов положил прутик на валун, вынул носовой платок, промокнул им лоб, подбородок, влажную шею.
Мельниченко внимательно посмотрел на Алексея, сказал с какой-то неопределенной интонацией в голосе:
– Что же, значит, вышли из положения, курсант Дмитриев. Продолжайте стрельбу. – И после того как Алексей побежал к вершине холма, к своему НП, Мельниченко обратился к Градусову: – Думаю, товарищ майор, что положение исправилось больше чем наполовину. И думается, вы многое преувеличивали, товарищ майор.
– Что-то… мне сегодня… Вы мне… Вы до могилы меня..:
Градусов не договорил, лицо его стало мертвенно-серым, напряженным; он еще сидел, весь выпрямившись, заглатывая, как в удушье, воздух, а правая рука его судорожно задвигалась, потянулась к вороту, слабеющие пальцы скользили, искали пуговицу и не могли найти ее никак.
Мельниченко не сразу сообразил, что Градусову плохо, и лишь когда увидел это его бескровное лицо, эти его беспомощные старческие пальцы, шарящие по груди, тогда понял все. В ту же минуту он успел поддержать майора за спину, иначе бы тот повалился навзничь, качнувшись назад, и, одновременно сдерживая руку его, рвущую китель на груди, потной, широкой, заходившей от нехватки воздуха, помог лечь на траву, тотчас приказал Чернецову:
– Носилки! Мигом!
Майор лежал на спине, с жадностью хватая ртом воздух, прижимая вялую руку к вздымающейся груди; глаза его были раскрыты, в них замерли страдание и боль.
– Сейчас же мокрую тряпку на грудь! – сказал Мельниченко, расстегивая ему китель. – Чернецов, немедленно пошлите кого-нибудь за водой!
– Я сам! Сейчас… – ответил Чернецов и, срывая с ремня фляжку, бросился вниз по склону, где светилось зеркало озера.
Мельниченко наклонился к Градусову, позвал вполголоса:
– Иван Гаврилович…
– Вы, голубчик… не того… – слабо зашевелил губами Градусов, закрывая глаза. – Не того… Отлежусь… и на энпэ… Отлежусь и на энпэ…
Через полчаса санитарная машина мчала командира дивизиона в город. У него был тяжелейший сердечный приступ.
Глава восемнадцатая
В теплой и тихой высоте алели над потухающим закатом тонкие облака, мошкара туманным столбцом толклась в вечернем воздухе. По ту сторону реки за потемневшими лесами уже медленно разгоралась синяя звезда Сириус, этот первый разведчик ночи; стало сыровато в густой траве, но Алексею было хорошо лежать среди этой закатной тишины, этого лесного покоя и видеть, как рождается ночь.
А из близкого лагеря, с волейбольной площадки, доходили сюда, накатывались волной в тишину азартные крики, глухой стук мяча, трели судейских свистков. «Аут! Двойной удар!», «Подача справа! Подавай!»
Стрельбы кончились. Дивизион вернулся в лагеря.
«Неужели Борис там, на волейбольной площадке? – подумал Алексей. – Да, он там». В конце стрельб на огневых появился жизнерадостный лейтенант с «лейкой», корреспондент из округа, и через день в лагерях была получена окружная газета с фотографией Бориса, с большой статьей, подписанной лейтенантом Крамовским, «Отличник боевой и политической подготовки гвардии старшина Брянцев». В статье этой рассказывалось о волевых командирских данных Брянцева, о том, как он, умело применяя фронтовые навыки, провел свой взвод на место, первым с закрытых позиций открыл стрельбу по огневым точкам «противника», подавил их, дал возможность продвинуться пехоте, ворваться в первую «вражескую» траншею. Наряду с Борисом отмечались отличные действия на учениях курсантов Полукарова и Березкина… В свободное время после стрельб Борис уходил из взвода на волейбольную площадку, в курилки, туда, где было много курсантов из других батарей, был оживлен, взволнован, добр со всеми, охотно смеялся каждой шутке, острил сам, с щедростью угощал всех папиросами: «Ну, налетай по-фронтовому, раскурочивай пачку». Его лицо как бы просветлело, глаза приобрели какой-то горячий, скользящий блеск; он даже стал двигаться, как прежде, – уверенной, гибкой походкой человека, убежденного, что на него смотрят; разговаривая же в курилках, как-то небрежно, с усталостью отвечал на вопросы, как будто они надоели ему; и, когда разговор касался стрельб и учений, несколько, казалось, раздосадованный, морщился: «Хватит об этом, братцы, право, осточертело. Сейчас бы в город, на танцы куда-нибудь. Отдохнуть бы хоть на час от всего».
Однако, возвращаясь во взвод с волейбольной площадки, из курилок соседних батарей, он чувствовал холодок окружавшего его молчания, и глаза его мгновенно теряли живой блеск: здесь никто не спрашивал об учениях, здесь была настороженность.
На второй день после стрельб он, видимо, твердо решил размягчить эту обстановку отчужденности и в час отдыха появился в палатке, принужденно-весело улыбаясь:
– Закурим, чтоб дома не журились, ребята? Подходи – папиросы!
Тут же у входа он в упор столкнулся с Полукаровым, медведем вставшим со своего топчана.
– Не желаю! – сказал Полукаров и, торопясь, вышагнул из палатки.
За дощатым столом сидели Дроздов, Гребнин и Алексей. Все, не промолвив ни слова, точно ждали чего-то. Борис раскрыл коробку папирос, понюхал ее.
– Не хотите? Напрасно.
– Нет… что ж… давай закурим, – со спокойным видом сказал Алексей и встал, подошел к нему, взял папиросу. – Спасибо. А то у меня кончились. Это все-таки прекрасно. Я рад, что ты готов поделиться последним табаком…
– Что это за ирония? – с кривой полуулыбкой спросил Борис. – Может быть, ты хочешь обвинить меня в лицемерии?
– Не пугайся. Никакой иронии. Садись. Здесь все свои. Поговорим.
– О чем? – Борис беглым взглядом окинул всех. – Впрочем, я тоже как раз хотел поговорить. Вижу, во взводе косятся на меня: очевидно, все верят тому, что ты говоришь тут обо мне. Слышал кое-что и хочу предупредить – брось, Алеша!
– Я ничего не говорю о тебе, – ответил Алексей. – Но ты скажи: чья катушка связи была в кустах, которую нашел комбат?
– Какая катушка связи? – очень внятно спросил Борис. – Ты что – провоцируешь меня? Катушка? Какая катушка? При чем здесь я, если у тебя не хватило связи? – Он смял незакуренную папиросу, швырнул ее. – Да дьявол с ней,
