— В чём она заключается? — спросил Хаим, усаживаясь на стуле.
— Не буду излишне многословным. Ещё в 1922 году я внёс предложение о создании федерации стран Ближнего Востока.
— Я его хорошо помню, сэр. Речь шла о связях Эрец-Исраэль с другими арабскими странами через таможенные соглашения. А также об учреждении контролирующего правительственного органа, ведающего экономическими вопросами.
— У Вас, Хаим, прекрасная память.
— Профессиональная. Ведь сионизм — это профессия, которой я занимаюсь почти сорок лет. Однако я не вижу в вашем предложении способа примирения двух народов.
— Верно. В моём плане есть и другие элементы. Это ограничение еврейской алии на десять лет и при условии, что в этот период число евреев в населении страны не превысит 40 %. Это также ограничение покупки земли и еврейских поселений. И наконец, создание законодательного совета, в котором треть у представителей евреев, треть у арабов и треть у служащих мандатного правительства.
— Все эти вопросы очень болезненны, сэр. Сионистская организация не готова пилить сук, на котором сидит.
— Я понимаю Вас, Хаим. Но без таких уступок дальнейшее строительство еврейского дома невозможно. Арабские беспорядки каждый раз будут отбрасывать наше движение назад.
— К сожалению, это так, Герберт.
— Но тут есть ещё один аспект. Эмир Абдалла желает селить евреев у себя в Трансиордании. И это очень хорошо сочетается с идеей конфедерации.
— Очень похоже на план Рутенберга, — заметил Вейцман.
— Да. Я включил его предложение в состав инициативы.
— Вы меня вынуждаете присоединиться, Сэмюэл.
— Почему бы не поддержать этот большой и логичный план?
— Я подумаю. Он противоречит официальной позиции руководства Сохнута. Особенно в вопросе алии.
— Я считаю, что Сионистскому руководству стоит подправить свою политику, — урезонил его Сэмюэл. — Оно подрывает все попытки переговоров между евреями и арабами. Недавно была реальная возможность подписать соглашение о примирении. А вы его просто провалили.
— Я прошу Вас объяснить, сэр, в чём Вы нас обвиняете. Черток, я знаю, поддержал инициативу «пятерых». Мне неизвестны подробности случившегося, но я всё проверю.
— И, пожалуйста, Хаим, сообщите мне.
— Обязательно, сэр. А что касается Вашего предложения, я поговорю с коллегами. Сам принять решение не могу.
— Буду Вам очень признателен. Ведь этот вопрос — существенная часть моей инициативы.
Они пожали друг другу руки и расстались. Вскоре Вейцман послал Сэмюэлу письмо. В нём он сообщил, что собрал и проанализировал все факты и пришёл к выводу — инициативе Магнеса руководство Сохнута не противодействовало и не пыталось её ликвидировать. Провал инициативы произошел из-за того, что собеседники-арабы представляли лишь самих себя. Черток и Усышкин поняли, написал Вейцман, что те не в состоянии начать изменения, которые обязались осуществить. Но самое главное для Сэмюэля в этом письме было негативное отношение сионистского руководства к его инициативе. Она вызвала гнев и неприятие не только самих предложений. Вейцман и его друзья обвиняли Сэмюэла, что он действует как бы за их спиной. Что касается положения в Эрец-Исраэль, то оно находится сейчас в процессе успокоения. Правительство приняло решение действовать наступательно для подавления беспорядков. В этой ситуации, утверждал Вейцман, эта инициатива может создать среди арабов иллюзорную уверенность, что применение насилия позволяет им достигать своих целей.
Сэмюэл показал письмо Рутенбергу.
— Не представлял себе, что вожди сионизма такие фанатики, — произнёс Герберт, когда Пинхас закончил чтение. — Конечно, наше предложение противоречиво. Но почему не проявить гибкость и желание найти какой-то особенный путь?
— Этого следовало ожидать, — вздохнул Рутенберг. — Они не желают видеть дальше своего собственного носа. Не готовы воспринять идею экономического развития и благоденствия как выход из национального конфликта.
— Может быть, тебе стоит встретиться с ними? — спросил Сэмюэл, с затаённой надеждой смотря на него.
— Не думаю. Я бы ещё поспорил с ними. Но Джон Шакборо вчера дал мне понять, что Ормсби Гор уже принял решение. Наша инициатива создаёт ему одни трудности. Правительство намерено положиться на следственную комиссию и на жёсткие меры против бунтовщиков. Поэтому любая инициатива будет истолковываться, как недоверие лорду Пилю и его приятелям. И затруднит работу комиссии.
— Ты прав, Пинхас, — вздохнул Сэмюэл. — Есть хорошая английская поговорка: «The road to hell is paved with good intentions[5]».
Рутенберг попрощался и вышел на улицу. Вечерело. Мелкий дождь охладил разгорячённое разговором лицо. Он даже не открыл зонтик, отдавшись нежданному слиянию с природой. Так и шёл он до гостиницы, с наслаждением вдыхая принесённый с далёкого океана чистый влажный воздух. В его голове уже рождалась новая идея.
Миротворец
Беспорядки в Эрец-Исраэль беспокоили и эмира. Рутенберг это знал. Он верил и в его желание использовать евреев в развитии Трансиордании. А этому явно мешали события в стране. Мысль, что хорошо бы привлечь Абдаллу к решению проблемы, показалась ему вначале абсурдной. Ведь соглашение с ним было частью сложного, потерпевшего неудачу плана, который продвигал Сэмюэл. Следовательно, нужно представить правительству простой и ясный план. Рутенберг разработал его ещё в тридцатом году, когда был президентом Национального комитета. Тогда и идея приобщить эмира может оказаться вполне разумной.
Премьер-министр Трансиордании Хасан Халед Паша, весьма приближённый к Абдалле, проживал в это время в Англии. Рутенберг был с ним в хороших отношениях. Стоило с ним поговорить. Рутенберг направил ему телеграмму с просьбой о встрече. Хасан Халед ответил, что ждёт его у себя дома. Паша был европейски образованным человеком. Он не был антисемитом и политику национального очага не отвергал. Наоборот, как и Фейсал, младший
