Читаем без скачивания Длинная тень греха - Галина Романова

— Может, потом поужинаем? Знаю неплохое местечко. Там подают потрясающее сациви.

— А? — его вопрос застал ее врасплох, и она покраснела, смутившись. — Поужинать? Даже не знаю… Давайте, сначала с нашим героем-любовником определимся, а уж потом… Кстати, что вам удалось о нем узнать?

Немного…

Дугов Николай Иванович слыл свободным художником, упражняющимся в стиле ню, имел репутацию сластолюбца, богача и щедрого до расточительности человека.

Жил за городом в двухэтажном доме, доставшемся ему после смерти супруги. Детей не имел. Зато имел целый штат любовниц, которых именовал музами и никак иначе. Близких друзей и родственников, желающих проехаться по жизни за его счет, имел в избытке, и по этой самой причине в его загородном особняке постоянно кто-то проживал.

В городе у него была однокомнатная квартирка, оставшаяся еще с холостяцких времен. И вот там-то…

Проникнуть туда было невозможно, как рассказали Хальченкову.

Эту свою берлогу Дугов стерег от людей посторонних и не очень. Считал, что там обитель его истинного покоя, и проникать туда, как в сокровищницу его талантливой души, никто не смеет.

Единственным человеком, которому было позволено туда наведываться, была его покойная жена.

— А кто у нас жена? — поинтересовалась Олеся, посматривая на высокие валуны сугробов по обочинам дорог.

Женой была его первая и единственная, как опять же говорили, любовь. Никого прежде и никого потом Дугов не любил с такой страстью и таким самоотречением. Она вдохновляла его на творческие прорывы. Поддерживала в минуты провалов и неудач. Ну и материально поддерживала, когда ему не удавалось зарабатывать. Дама занимала солидный пост при областной администрации и могла себе позволить иногда содержать и своего мужа тоже.

Платили ей шикарно, поскольку на работе она горела и слыла настоящим трудоголиком. И вот как горела на работе, так и сгорела в болезни. За два месяца ее не стало.

Дугов, не ожидающий от жизни подобных подвохов, просто остолбенел. Все в нем буквально надломилось от свалившегося горя. А потом он запил. Пил долго и крепко, разогнав все свое окружение. Потом, когда средства начали таять, опомнился и с головой ушел в работу. Восстановил пошатнувшееся здоровье. Пополнил подтаявшие счета. Оброс целым гаремом и выводком друзей, готовых с утра до ночи пить и жрать за его счет.

— Марина была одной из его наложниц? — спросила Олеся, внимательно прочтя указатель, возле которого они свернули.

— В том-то и дело, что нет! Что-то такое затевалось у них. Что-то отдаленно напоминающее его отношения с покойной супругой. Так, во всяком случае, говорит его окружение.

— Вы и туда проникли! — невольно ахнула Олеся и покосилась на гладковыбритого Хальченкова. — Приемчики у вас, скажу…

— А что делать, уважаемая Олеся Данилец! Что делать! Всякие средства хороши в борьбе с преступлениями и теми, кто их совершает. Обрастаешь нераскрытыми делами, как пень мухоморами.

— На пнях мухоморы не растут, — возразила она машинально. — Опята! Пни обрастают опятами в лесу.

— Так то в лесу! А я вот мухоморами обрастаю. И так я это дело ненавижу, признаюсь тебе, как на духу! Так ненавижу висяки, кто бы знал! Просто спать не могу спокойно. Голова так и пухнет от всяких мыслей. И думаю, и думаю, и сопоставляю.

— Получается?

— Иногда — да, иногда — полный провал. А хотите признаюсь, почему я пошел у вас на поводу и начал всяческие телодвижения из-за убийства этой женщины? — он даже не удостоился дождаться ее утвердительного ответа, продолжив рассуждать вслух. — Да потому что не стал бы нормальный мужик ломать позвоночник своей бабе, выбрав для этого такое странное место. Так я думаю! К тому же след там от протекторов мне покоя никак не дает. Еще, кстати, до встречи с вами не давал. Спать улегся, а сам думаю. Откуда было ему там взяться, джипу этому? Кто и с какой великой радости поедет за ангары? По какой такой малой или великой нужде? В туалет приспичило? Так там метрах в десяти деревянный скворечник торчит с буквами «М» и «Ж». Иди, раз надобность возникла. И ребята-студенты говорили мне, что никогда не видели, чтобы туда кто-то на машине подъезжал. Шастать, говорят, кто только не шастал. А вот чтобы на машине, да за ангары… Нет, говорят, не видали ни разу, хотя и пивко там потягивали иногда. А там, кто знает, может, и не только пивко, а что и покруче…

Хальченков внезапно замолчал, въехав в загородный поселок.

«Солнечные ключи» — еще на указателе прочла Олеся, и теперь с усердием рассматривала в сгустившихся сумерках это место.

Место как место. Приятное, в европейском стиле утыканное особняками по обе стороны широкой дороги. Дорог всего было три, все параллельные. Дома чередовались с административными постройками.

Белое аккуратное здание дежурной аптеки. Поликлиника, булочная, местное отделение банка, детский садик, школа. Чуть дальше, ближе к сосновому бору, что угрюмой стеной отгородил поселок от внешнего мира, располагался санаторий.

— О! — только и смогла выговорить Олеся, засмотревшись на красивое здание. — Шикарно!

— Ага, — согласился с ней Хальченков и посмотрел как-то странно. — Красиво. Попасть сюда не так-то просто. Стоимость путевок баснословная. Связано как с местоположением, так и с источниками.

— Солнечные ключи! — догадалась Олеся. — Отсюда и название! И от чего же лечит эта вода?

— От всего, — хмыкнул Хальченков. — Я лично не верю! Все выздоровление у нас в башке. Если она не варит, никакая вода не поможет. А если с ней все в порядке, то и водой из-под крана можно вылечиться. Но это мое мнение…

Санаторий имел основной корпус, где, как гласил рекламный щит, располагались бассейн, процедурные кабинеты, актовый зал и столовая. Несколько спальных корпусов. У дальнего забора двухэтажный флигелек, весьма хлипкого вида. Огромные площадки для спортивных мероприятий и несколько дюжин столиков, скамеечек и качелей.

— Классно, — вздохнула вдруг Олеся. — Просто мечта для семейного отдыха.

— Ага, — снова повторил ее спутник и глянул со значением. Помолчал немного, а потом спросил: — Знаете, кто тут главным врачом работал?

— Нет, а кто?

Вопрос, заданный Хальченковым, был с явным подвохом. Он что-то таил в себе, какую-то тайну, которую ему не терпелось ей открыть. Ждал просто, что она начнет приставать и клянчить. Но не дождался и сказал:

— Хабарова Марина здесь работала главным врачом! Так-то получается, Олеся Данилец. Одной тайной стало меньше.

— Это которой?

— Той самой! — фыркнул Хальченков. — Теперь не стоит ломать голову, где Дугов Николай Иванович познакомился со своей второй в жизни любовью. Вот здесь! Под шорох и шепот суровых сосен, под звон солнечных ключей, под неторопливое течение санаторной жизни и завязался их роман, — и тут он впервые выдал себя, пробормотав с жалостью. — Бедный Хабаров! Бедный мужик… Какая же все-таки ему стерва досталась…

Олеся развивать эту тему не стала. Ее эгоистическое чувство тут же воспротивилось, встав на дыбы.

Кабы не эта самая стерва, разве встретились бы они? Разве смог бы Хабаров, обремененный своей порядочностью и принципами, обратить на бедную Олесю внимание? Нет, нет и еще раз нет! Он бы в ее сторону и не глянул даже. И уж тем более не пошел к ней домой.

«Пускай все будет так, как есть!» Упрямо прошептала она себе. Именно так, и пускай никогда не будет по-другому.

А Хабарова они спасут! Спасут вместе с Виктором Георгиевичем. Влад, он же ни в чем не виноват…

Глава 10

Писарев Григорий Иванович смотрел на фотографии, разложенные веером перед ним на столе, и сомнения в здравости собственного рассудка с каждой минутой ширились и разрастались.

Происходило что-то невероятное. Что-то истерически неправильное. Ему хотелось плакать и смеяться одновременно.

На фотографиях, на тех самых фотографиях, которые ему прислали с вечерней почтой, был изображен он. Именно он ломал женщине позвоночник, удерживая ее профессиональным захватом.

Даже у Писарева не возникло сомнений в том, что на фотографиях — он. Что уж было говорить о других?! О тех, к кому они могли попасть, откажись он заплатить шантажистке?!

— Володя… — простонал он, брезгливо отодвигая от себя снимки, тут же схватился за сердце, и снова… — Володя, что это?!

Начальник его службы безопасности с бесстрастностью сфинкса сгреб со стола снимки, несколько минут их внимательно рассматривал, потом обронил: «Я щас!» — и вышел из его кабинета.

Вернулся он часа через два. Ни разу за это время не позвонив и ни разу не справившись, как там его шеф после такого потрясения.

А шеф был не просто потрясен, он был раздавлен.

Он сидел, скрючившись в своем рабочем кожаном кресле, и почти не двигался в течение этих двух часов. Он все думал и думал, сравнивал и сопоставлял, жалел себя и ненавидел одновременно.