— Вот кончит Омелька возиться около моей руки, сгоняю к татарскому князю. Только б ты, Ортюха, в Иртыше морду свою от пороха отмыл, а то больше на трубочиста похож, а не на гостеприимного казака.
— Э-э, Тимоха, пошел в попы, так служи и панихиды! — посмеялся Ортюха. — Коль стал казаковать, не миновать пороха нюхать! А Караче наш порох явно не по нутру, не скоро прочихается!
Матвей Мещеряк улыбнулся на слова Ортюхи, сказал Ивану Камышнику, который подошел и остановился около атамана:
Крепко осерчал на нас Карача, очень крепко! Лучшую сотню воинов из охраны здесь потерял, да гораздо больше при наскоке убитыми да ранеными. Добре за казаков Ивана Кольцо помстили, но еще не полной мерой!
Иван Камышник хмуро сдвинул густые кустистые брови, из-под нависшего на лоб волнистого чуба посмотрел на татар, которые мало походили на войско, выстраиваемое к новому нападению, ответил:
— Расшиби гром Карачу натрое, он теперь как тот былинный путник на распутье в неведении, куда податься — и в Кашлык не пробиться, и нас в Иртыш ежели и собьет, то добрую половину войска потеряет, потому как не на ягнят наскочил волк зубастый, убедился только что. Самое лучшее для него — отойти в свои улусы и сил поднабраться.
— Быть тебе воеводой, Иван, по твоим здравым рассуждениям, — пошутил Мещеряк, в душе соглашаясь со своим десятником. — Пождем малость, поглядим, что надумает Карача.
Казаки, среди которых оказалось семеро раненых стрелами, трое из них довольно сильно, но не смертельно, как заверил атамана казак Омелька, перезарядили пищали и теперь спокойно наблюдали за поведением татар.
Карача не разбил себе шатра на дальней опушке, недалеко от дороги на Бегишев городок, воины не разводили костров готовить обед, стало быть, долго стоять здесь не собираются. Словно услышав добрый совет казацкого десятника Камышника, Карача, не оставив даже малого прикрытия перед мысом, пополудни повел своих всадников на юг, в сторону Бегишева городка, а над полем, где лежало более полусотни убитых коней, под легкими кучевыми облаками начало кружить воронье в предвкушении богатого пиршества.
— Слава Господу, да и нам немножко! — радуясь такому обороту событий, трижды перекрестился Матвей Мещеряк. — Теперь и перекусить княжескими дарами не грех, а то у меня кишки в животе начинают браниться, словно неуживчивые соседи друг на дружку через ивовый плетень! Федотка! — позвал атаман молодого казака Цыбулю, который старательно чистил пищаль после недавней стрельбы. — Собери на рядне, коль Карача доброго стола не оставил, перекусим да и покумекаем, что дальше делать! Не забудь дать что-нибудь и татарскому толмачу Байсубу, авось еще живым пригодится для атаманова спроса.
Вихрастый Федотка, зная, в каком шатре у Карачи хранились припасы, живо выложил на несколько расстеленных по траве ковров съестное, которое не надо было готовить, — хлеб, копченое мясо, вяленую рыбу, целую корзину крупных бухарских яблок. Казаки кружком, кроме оставшихся в карауле, уселись вокруг и без мешкотни переложили пищу с одного места в другое, более приспособленное для перетаскивания, а ближе к вечеру, когда солнце готовилось опуститься за далекими от Иртыша горами Каменного Пояса, казаки и стрельцы, сидевшие в Кашлыке, радостными криками приветствовали возвратившихся с Саусканского мыса своих товарищей.
— С победой, Матвей, с великой победой вас всех, казаки! — атаман Ермак крепко обнял верного помощника, по-мужски расцеловал трижды. — Умно повели битву с Карачей, потому и таким малым числом устояли супротив татар! Не скоро Карача очухается, потерявши столько лучших всадников! — А когда узнал, что, кроме личной охраны, князь лишился и двух сыновей, сброшенных казаками с кручи в Иртыш, не мог не порадоваться. И впервые после гибели Ивана Кольцо на широком лице атамана, обрамленном черными усами и бородой, показалась радостная улыбка, и он даже рассмеялся. — Добро! Добро вышло, Матвей! Сия победа вровень с абалакской битвой встанет для нашего войска! А сынов потерял — так это ему божья кара за подлый обман и за смерть наших казаков! Однако и Карача теперь ни на какой мир с нами не пойдет — кровная вражда легла между им и Русью. И снова радостный смех вырвался из могучей груди атамана Ермака, казаки тоже заулыбались, видя, что их атаман отходит сердцем после долгой печали. — Как славно у вас получилось, Матвей, татар побили и своих казаков сберегли. Кто поранен — живо в избу к батюшке Еремею, он вы́ходит. Теперь отдыхайте, отсыпайтесь вволю, а на завтра будем думать, что и как делать наперед станем. Провизию, взятую в ставке Карачи, снести в амбар к нашим припасам. Этот запасец нам будет впору, а Карача, думаю, за ним не воротится, не востребует платы золотом или соболиными шкурками! Однако, братцы, спать беспечно не придется: ведомо всем, что Господь добр, да черт проказлив! Не исхитрился бы Карача альбо сам Кучум против, поквитаться захочет!
Нескоро успокоился возбужденный Кашлык, всем хотелось в подробности узнать, как удалось мещеряковцам скрытно влезть в охраняемый стан князя, перестрелять сотню отборной охраны, а потом успешно отразить атаку конницы, когда на одного казака было почти десяток всадников.
Ортюха Болдырев, засовывая облизанную ложку за пояс, перекрестился, негромко, но казаки это услышали, сказал:
— До той поры не успокоимся, пока и самого Карачу — сто чертей ему в печенку! — не скинем с иртышского обрыва ракам на кормление! А теперь — спать, братцы… Глаза слипаются, будто медом намазанные, того и гляди, мухи щекотливые на лицо сядут…
Известие о разгроме войска князя Карачи и о его позорном уходе от Кашлыка, словно на птичьих крыльях, быстро разнеслась по окрестным улусам. Одних оно заставило спешно сняться со стоянки и ради бережения откочевать подальше, вверх по Иртышу, других наоборот ободрило. Принесшие шерть русскому царю местные князья, с Оби и с ее западных притоков, вновь спешили выказать преданность. В Кашлык стали приходить небольшие караваны с ясаком и с продовольствием, которого хватало на прокорм казацкого отряда, однако, помня трагедию минувшей зимы и опасаясь ее повторения, атаман Ермак крепко задумывался о создании более существенного запаса продовольствия к моменту прихода нового воинского подкрепления из России. И случай, казалось бы, самый что ни счастливый, скоро выпал на долю покорителя Сибирского царства.
Глава III
Вагайская трагедия
Атаман Ермак вслед за главным войсковым кашеваром старцем Еремеем спустился в глубокий погреб, пол которого с весны был устлан глыбами иртышского льда, поверх которого навалили сухой соломы, чтобы летом не таял и сохранял холод для сбережения собранного в зиму съестного припаса. Осмотрел и остался доволен — здесь мясо, соленая рыба, сушеная рыба, битая дичь хранились надежно. Когда собирался уже подниматься, толстая дверца погреба открылась, сверху послышался встревоженный голос вихрастого Федотки Цыбули:
