Собирались без спешки, осмотрели оружие — каждый взял с собой по две пищали, на головной струг установили большую затинную пищаль, отлитую накануне похода в Сибирь с надписью: «В граде Кергедане на реце Каме дарю я, Максим Яковлев Строганов, атаману Ермаку лета 7090».[9] Запас пороха и свинца, отлитого уже в пули, отнесли на струги из расчета, что придется воевать с кучумовцами не раз и не два, беря их городки приступом или отбиваясь от них но берегам Иртыша.
Тихим июльским утром семь казацких стругов, провожаемые с берега прощальными взмахами красных стрелецких шапок и меховых шапок воинов князя Бояра, отошли на стремнину Иртыша. Позади стругов с белыми полотняными парусами шел струг бухарского кутидора Махметбая, красуясь яркими желтого цвета парусами под лучами вставшего над Иртышом солнца. Начался затяжной поход вверх по реке, благо в первые часы дул не сильный, но попутный ветер с севера, и на стягах подняли паруса, чтобы сберечь силу рук на тот час, когда ветер утихнет, и придется сесть за весла, преодолевая встречное течение. Небольшие, ветром нагнанные волны качали струги, берега, поросшие буйными нахоженными лесами, казались пустыми, на середину могучей реки не доносились ни звериные рыки, ни жизнерадостное щебетание несметной пернатой братии, только легкий плеск воды у борта да редкое хлопанье парусов. Казаки разместились на палубе, грелись в лучах солнца, которое поднялось над крутым правобережьем, тихо переговаривались, словно боялись нарушить первозданную тишину природы.
Атаман Ермак, одетый в желтый парчовый халат, некогда висевший в ханском покое, поверх которого опоясан голубой кушак с шелковыми кистями, отыскал взглядом Ортюху Болдырева и показал на место рядом с собой на носу головного струга, пообок с затинной пищалью, завел негромкий разговор:
— Ты плавал на челне до Бегишева городка, брал пленника, так? Стало быть, хорошо знаешь тутошние приметные места.
— Знаю, Ермак Тимофеевич, — уверенно ответил Ортюха, искоса посмотрел в сосредоточенное нахмуренное лицо атамана. И в свой черед спросил, заранее догадываясь, о чем думает вожак. — Замысел есть что ли, как князя Бегиша поколотить, помня его и Карачи злодейскую измену и гибель казаков Ивана Кольцо?
— Посмотри повнимательнее на правый берег. Видишь ли что-нибудь особенное?
Ортюха осмотрел правобережную полосу реки, затем почти отвесные обрывы, изрытые промоинами, по которым в Иртыш скатывались весенние потоки, осмотрел лес — тихо, никого не видно. Так и ответил атаману.
— А я приметил, как трое татар, пригибаясь, перебегали вдоль опушки, за памятным Саусканским мысом. Должно быть, дальний дозор Карачи. Теперь метнутся в седла и погонят в Бегишев городок, чтобы упредить князя о походе наших стругов.
— Скверно, что татары обнаружили нас. — В досаде Ортюха Болдырев сплюнул за борт струга в покатую речную волну. Сказывали умные люди, что когда дитя падает — бог перинку подстилает, когда старый падает — черт борону подставляет! Хотелось бы и мне на один вечер в черта обернуться и подставить Бегишу острозубую борону под бока! И куда легче было бы грянуть на городок нечаянно, с ночи под туманное утро, аккурат перед вторыми петухами!
Атаман Ермак засмеялся нелепому желанию десятника, а Еремей, обеими руками провел по щекастому лицу, огладил белую бородищу и со словами: «Чур его, господи!» — трижды перекрестил Ортюху. Десятник, улыбаясь в усы, нахмурил брови, с деланной миной недовольствия буркнул:
— Ну вот! В который раз хотел сделать доброе дело, так нет, не дали! Теперь махать тебе, Ортюха, булатной саблей над татарами!
— Придется, братец, потому как ждал нас Карача, для бережения своего да бегишева улусов и оставил дозоры смотреть за Кашлыком и за стругами. Знал: не пеши пойдем на татарские городки, но по Иртышу. — Он но привычке огладил черную бороду, карие глаза продолжали следить за крутым правобережьем, хотя внезапного нападения на суда он и не ожидал, не было у Карачи столько лодок, чтобы разместить войско и дать сражение казакам на воде.
К обеду показалась знакомая Ортюхе лощина со становищем манси в три избушки. На мысу, который выдавался в Иртыш на сотню шагов, толпились с десяток местных рыбаков, которые выбирали сети из воды. Приметив казацкие струги под парусами, манси побросали сети, шесты и с криками побежали вверх по лощине, к избушкам.
— Всполошились, словно цыплята, приметив летящего на них коршуна, — проговорил рыжеволосый Гришка Ясырь, покривив в презрительной улыбке красное, будто кипятком ошпаренное лицо. Тонкие рыжие усы задвигались, когда он по рысьи хищно оскалил редкие крупные зубы.
За спиной атамана подал басовитый голос старец Еремей:
— Не иначе как люди Карачи напугали манси страшными сказками о лютости казаков, потому вона как, видите, похватали детишек и бегут, спасаясь к лесу. Не скоро тутошние жители уверуют, что русские ратники — не бесята из преисподней, кровь не пьют и малых детишек живьем не терзают, пожирая, аки псы ненасытные! — Он запахнул плотнее подаренный атаманом новенький татарский ватный халат ярко-синего цвета, опоясанный черным шелковым поясом, снова трижды перекрестился, как бы утверждая свои слова о том, что казаки без надобности не поднимут оружие на мирных жителей Сибири.
— Срок придет, батюшка Еремей, и сибирские народцы примут московского царя, а многие уверуют и в нашего господа, особливо те, кто ныне поклоняется не аллаху, а молятся своим идолам, — ответил Ермак, левой рукой погладил на груди теплую на солнце кольчугу — подарок отважного полководца Петра Ивановича Шуйского. Позолоченные круглые медные бляшки с двуглавым орлом на лицевой стороне сияли, отражая солнечные блики.
Ортюха Болдырев улыбнулся, видя как посветлели постоянно строгие глаза атамана, не сдержал восхищения ратной броней:
— Знатная бронь! Не всякая стрела прошибет эти колечки. Видна рука отменного коваля.
— Вот бы с кем давно мне хотелось сразиться с врагами Руси бок о бок! Как воевода князь Дмитрий Иванович Хворостинин в сражении с крымским ханом Девлет-Гиреем при Молоди летом семьдесят второго года прославил свое имя отвагой и ратным умом, так и князь Петр Иванович Шуйский не имел себе равных среди царских воевод в минувшей войне супротив поляков и литовцев!
— Не печалься, Ермак Тимофеевич, что нет рядом князя Шуйского, успокаивая атамана, вполне серьезно пробасил старец Еремей, умащиваясь на скамье так, чтобы солнце прогревало спину. — И побитие коварного хана Кучума будет памятно на Руси долгие годы!
