Анжелика, даже не подозревая о вызванных ею взглядах и размышлениях, беззаботно смешалась с толпой молодых парней и девушек, которые со всех сторон сбегались на площадь целыми ватагами или по парам. Вдруг она едва не столкнулась с подростком, которого сразу даже не узнала, настолько хорошо он был одет.
— Валентин, друг мой! — воскликнула она на местном наречии, которое знала в совершенстве. — Какой же ты нарядный, дорогой!
Костюм сына мельника, без сомнения, пошитый в городе, был из серого сукна настолько отменного качества, что фалды редингота казались накрахмаленными. Редингот и жилет были украшены несколькими рядами маленьких сверкающих золотом пуговиц, а туфли и фетровая шляпа — металлическими пряжками и голубыми атласными лентами, такими же, как и подвязки для чулок. Молодой человек выглядел в своем наряде довольно нелепо, да и не к месту, но его раскрасневшаяся физиономия так и сияла от удовольствия. Анжелика, не видевшая Валентина уже несколько месяцев, с тех пор как он с отцом отправился в город, сейчас даже оробела, заметив, что едва достает ему до плеча. Чтобы преодолеть свое смущение, она схватила его за руку.
— Пойдем танцевать!
— Нет, нет! — запротестовал он. — Я не хочу испортить мой красивый костюм. Я лучше пойду выпью с мужчинами, — добавил он самодовольно, направляясь к группе почетных лиц, к которым только что присоединился его отец.
— Пойдем танцевать! — закричал один из мальчиков, хватая Анжелику за талию.
Это был Николя. Его темные, как зрелые каштаны, глаза были полны радости.
Они повернулись лицом к лицу и начали притопывать в такт пронзительным и однообразным звукам волынок и свирели. Природное чувство ритма придавало чрезвычайную гармонию этим, на первый взгляд, грубым и однообразным танцам. Наряду с волынками и свирелью, глухой стук сабо, одновременно ударяющих о землю с абсолютной синхронностью, был чуть ли не главным музыкальным инструментом, а удивительная слаженность, с которой каждый танцор исполнял замысловатые па, придавали этому деревенскому балету прелесть совершенства.
Наступил вечер, и приятная прохлада остудила потные лица танцующих. Увлеченная энергией танца, Анжелика почувствовала себя счастливой, свободной от грустных мыслей.
Кавалеры сменялись один за другим, и в их блестящих, смеющихся глазах она читала нечто такое, что ее не только вдохновляло, но и немного волновало.
Поднявшаяся от ног танцующих пыль казалась розовой в лучах заходящего солнца. У музыканта, игравшего на свирели, щеки были похожи на два мяча, а глаза вылезали из орбит — от усердия, с которым он дул в свой инструмент. Наконец он остановился, переводя дух, а затем направился к столам, уставленным кувшинами, чтобы освежиться.
— О чем вы думаете, отец? — спросила Анжелика, присаживаясь рядом с бароном, лицо которого оставалось хмурым.
Она была разгоряченной и запыхавшейся после танцев. Заметив это, он почти возмутился из-за того, что дочь может быть беззаботной и счастливой, в то время как его самого одолевает такое множество забот, что он даже не способен, как прежде, наслаждаться деревенским праздником.
— О налогах, — ответил он, мрачно глядя на своего собеседника. Это был не кто иной, как сержант Корн, чиновник Палаты податей и налогов, которого люди барона не раз крепко колотили на пороге замка Монтелу.
Анжелика запротестовала:
— Нехорошо думать о налогах, в то время как все танцуют и веселятся! Разве наши крестьяне сейчас думают о них? А ведь им платить гораздо тяжелее, чем нам. Не так ли, месье Корн? — выпалила она весело через стол. — Не правда ли, в такой день никто не должен думать о налогах, даже вы?..
Ее слова вызвали взрыв смеха. Начинали петь, и папаша Солье затянул «Сборщик налогов совсем заклевал» — песню, которую сержант Корн соблаговолил выслушать с добродушной улыбкой. Но скоро должна была подойти очередь для менее невинных песенок, которые охотно распевали на деревенских свадьбах, и Арман де Сансе, все более и более беспокоясь о поведении дочери, пившей вино рюмку за рюмкой, решил, что пора уходить.
Он сказал Анжелике, что нужно прощаться и что она должна следовать за ним, так как они возвращаются в замок. Раймон и малыши в сопровождении кормилицы давно уже ушли. Только старший сын Жослен задерживался, обнимая за талию одну из самых хорошеньких деревенских девушек. Барон воздержался от того, чтобы читать ему нотации. Он был доволен, что худой и бледный школяр под влиянием природных инстинктов приобретает более здоровый цвет лица и более здоровые желания. В его возрасте он сам давно уже кувыркался на сене с крепкой пастушкой из соседней деревни. Кто знает? Возможно, развлечения такого сорта удержат старшего сына дома?
Уверенный, что Анжелика следует за ним, барон стал по очереди прощаться со всеми присутствующими.
Но у его дочери были другие планы.
Уже несколько часов она ломала себе голову над придумыванием какой-нибудь уловки, чтобы остаться до восхода солнца и присутствовать на церемонии шодо. Не теряя времени и пользуясь суматохой, она выскользнула из толпы. Затем, взяв в руки сабо, она побежала к околице деревни, все обитатели которой, даже старушки, ушли повеселиться на деревенской свадьбе. Анжелика разглядела у стены сарая приставную лестницу, проворно вскарабкалась по ней и обнаружила наверху мягкое душистое сено.
Вино и усталость от танцев заставляли ее зевать.
«Я посплю, — подумала она. — Когда проснусь, останется время для того, чтобы успеть на церемонию шодо».
Ее глаза закрылись, и она уснула глубоким сном.
* * *
Она проснулась с приятным ощущением счастья и блаженства. Темнота внутри сарая была плотной и душной. Была еще ночь, где-то вдалеке слышался шум голосов крестьян на празднике.
Анжелика не очень хорошо понимала, что происходит. Ее тело было охвачено приятной истомой, ей хотелось вытянуться и застонать. Внезапно она почувствовала чью-то руку, которая медленно проводила по ее груди, затем опускалась вдоль тела, касалась ног. Отрывистое и горячее дыхание обжигало ей щеку. Пальцы ее протянутой руки наткнулись на жесткую ткань.
— Это ты, Валентин? — прошептала она.
Он не ответил, а только придвинулся ближе.
Винные пары и легкое головокружение от темноты затуманивали мысли Анжелики. Ей не было страшно. Это был Валентин, она узнала его по тяжелому дыханию, по запаху, а также по шероховатости изрезанных камышами и болотными травами рук, прикосновение которых к коже заставляло ее вздрагивать, как от холода.
— Ты больше не боишься испортить свой красивый костюм? — прошептала она с наивностью, которая была не лишена бессознательного лукавства.
