что Шпыня?
– Хотели мы его кончить тогда. Кинуть в цементный бункер кто-то предлагал, но нет. Порешили, что лучше сдать. Из-за такой мрази самим на зону лезть не хотелось. Получил он десятку, отсидел три, а потом его, говорят, там, в Туве и грохнули. Говно – оно – везде говно, и вряд ли где-то изумрудом станет, – подытожил Андрюха
** ** **
Конвейер стоял, и в шахте было тихо. Мы передвигались от одного пересыпа к другому. Андрюха нажимал кнопки на пультах, проверял датчики и после звонил диспетчеру – доложить о готовности. Я все пытался влезть, мол, дай хоть за инструмент подержаться, но Андрюха лишь что-то бухтел себе под нос и не пускал, дескать, смотри, что к чему, а там – видно будет. Наконец, мы закончили обход и передали диспетчеру последнее сообщение. Через пару минут конвейер наполнил шахту грохотом и движением. Он продвигал пустую, пока еще, ленту, ворочая тысячей роликов и мигая лампочками пультов. А еще через пару минут конвейер уже гнал наверх горы искрящегося угля. Настала «пыльная ночь» и вот фонарь, который прежде светил на сто шагов, теперь не выхватывал из плотного пространства даже вытянутую руку. Андрюха остановился и заорал мне почти прямо в ухо:
– Иди за мной! Вниз уходим! – и он показал пальцем в пол.
Передвижение в таких условиях оказалось делом непростым. Было совершенно не видно, что под ногами, и, кроме того, когда впереди пропадала Андрюхина спина, наступало странное давящее ощущение, какое бывает во время пурги. Тогда я пробегал пять шагов и чуть не натыкался на своего странноватого наставника, который шагал, по-прежнему, широко размахивая руками и нисколько не ускоряя и не замедляя темп. Так мы дошли до второго пересыпа, где сидел Женька и спокойно курил.
– Андрюха!– встрепенулся я, – Чего это он, курит что ли? – меня охватил ужас, какой может возникнуть, если увидишь костер в пороховом погребе.
– Да не боись! У нас газа нету, и вообще ничего такого. У нас хорошо. На пересыпе, где сидел Женька, кругом свисали маленькие шланги, и из них била во все стороны вода, подавляя пыль. Здесь было видно довольно далеко, и даже дышать можно было, если было желание, без респиратора.
– Ну, чё? Твои курим? – осведомился Андрюха.
– Да я не взял, – ответил я, – поди, знай, что тут у вас за порядки.
– Лад..но, с..с..са..адись. Б..б…бери в..вот.– Женька протянул мне пачку «Беломора».
Я взял хрустящую папиросу и, немного поразмяв, закурил. Андрюха, чиркнув спичкой, чмокнул пару раз, ворочая губами белую гильзу, и сказал:
– Вообще, ты не хвастай, что в шахте курил. Пожарник узнает – убьет. Пожара они боятся. Хотя какой тут пожар, наводнения надо больше бояться.
– Ч..ч..его это? Б..б..ыл пож..жар. К..когда С..с..енька-Ж..ж..лоб погиб,– выдавил из себя Женька.
– Так это ж от замыкания! Я ж говорил им – не трожьте автомат. С кабелем сперва разберитесь.
– Д..да. П…п..правда,– ответил Женька рассеянно.
Внезапно конвейеры остановились, и грохот стал убегать куда-то вглубь штрека. Стало тихо, перестала брызгать вода. Но где-то вдали еще что-то урчало и переваливалось.
– К..к..ом..байн опять вс..с..тал. – выдавил из себя Женька, выпуская дым.
– Да нет. Опять маслостанцию22 выбило. Кабели там горят все время,– предположил Андрюха.
– Чего это? – спросил я. – Автомат что ли плохой?
– Да нет. Крысы кабели жрут.– Как само собой разумеющееся выдал Андрюха.
– А чего не борются с ними?
– Да боролись было, – Андрюха слегка хихикнул. – Но только, я думаю, что крыс обижать нельзя.
Он свесил ноги с дощатого настила и прокряхтел:
– Нравится тебе это или нет, а это и их место тоже. Да и шорин их любит.
Андрюха огляделся по сторонам, вырывая лучом то там, то тут невнятные пятна. Кто такой шорин я не знал, Женька тоже молчал, пуская дым в потолок, а потому и я на всякий случай решил не спрашивать – само потом выяснится. Андрюха опустил голову, упершись лучом в прозрачный ручей, который журчал под ногами, пробиваясь в черном русле угольной пыли. Все механизмы стояли, и штрек заполнился плотной, упругой тишиной.
Андрюха улегся на настил, закинув руки за голову:
– У нас лет семь назад, то же самое было. Авария за аварией, и все одно – кабели горят. Крысы верхнюю изоляцию сгрызали. Тогда у нас главным энергетиком другой был – совсем дурак. Он и придумал, сперва, яд ставить, потом еще что-либо. А я только посмеиваюсь. Толку от того было меньше нуля. Говорю ему, мол, положи кабель с броней. Не жмотись, хуже будет. Пожар рано или поздно сделаешь, и от крыс спасу не будет – они ведь все помнят. А он только граблями своими машет, уйди, мол, дурак, не учи. Однако всеже видит, что толку нету, тогда он, подлец, что придумал. Крысы, ведь, в основном слепые, и от яркого света погибают. Тогда он поставил на дальнем штреке прожектор, присоединил реле времени и еды положил. Крысы на еду приходят, но через каждые две минуты прожектор включается. Они и падают замертво, мучились сильно.
Я встал и прошелся вперед-назад, разминая затекшие ноги. Вязкая тишина угольного подземелья незаметно украла ощущение времени. Со смутным ощущением тревоги, я вдруг отметил про себя, что не могу сказать точно, сколько мы здесь просидели – десять минут, сорок, или еще больше?
Я разорвал паутину подземного безмолвия хлюпающими шагами резиновых сапог, и тогда время, вроде бы, вернулось…
Штрек уходил, казалось, куда-то в небытие, в преисподнюю, ибо сильный луч довольно скоро терялся, превращался в нечто бесформенное, неопределенное, растаскивался по темным бокам полукруглых стен и сводов и, в, конце концов, пропадал где-то далеко во мраке. Собственно, уже не было ясно, что далеко, а что близко, и, временами, я казался сам себе подвешенным где-то в космосе, лишенном времени и пространства.
– Значит, – продолжал Андрюха, – набил он так с полсотни, а потом они в тот штрек ходить и перестали. А спустя месяца три, получилось вот что. До меня на этих конвейерах Витька Дырявый ходил. Придурок был полный. Из клея БФ на сверлильном станке спирт добывал. Руку себе просверлил, отсюда и кликуху получил. Ты его знать не можешь. Он как-то денатурата нажрался и после под поезд попал. Так вот Дырявый-то за бутылку и смастерил этот прожектор.
Идет он, значит, по линии, проверяет, как вдруг слышит за спиной шаги. Поворачивается – никого. Темнота, и только где-то далеко, говорит, поперек штрека огонек прошел. Вроде как из одной стены вышел и в другую зашел. Он подумал,
