class="p1">Потом я будто провалился, и проснулся, наверное, часа через полтора, когда телефон надо мной загудел. Смену досидел, возвращаюсь домой, а внутри опять аж все кипит, снова, стало быть, меня к Лидке потянуло. Я уж изо всех сил держусь, до дома доковылял, сел на велосипед и поехал в поселок, что шорин мне назвал. Я там и не был никогда раньше – это километров десять отсюда – так, слыхал только. Поехал я, значит, туда. Приезжаю, а это и не поселок даже, а так – скорее, хутор – домов десять – двенадцать будет. И что удивило меня, так это то, что кругом машин много – штук двадцать – тридцать. Даже «Волги» черные были. Опешил я. Думаю: « Что это здесь, заседание райкома, что ли? И на хер бы они мне сдались?» Потом присмотрелся, вижу – народ все больше у одного дома стоит. Я так и понял, что это и есть Марфин дом. Подхожу, а на меня еще издали все шикают, мол, очередь занимай, не лезь так!
И тут, будто что-то у меня с башкой случилось, и я возьми да и ляпни:
– Брат я Марфин. Чего уставились?
Народ посмотрел на меня уважительно, и все расступились. Прохожу к крыльцу, и тут дверь открывается, и выходит старуха на порог. Смотрит на меня так странно, не то сурово, не то с удивлением. Я хотел, было, рот раскрыть,
оправдываться, или объяснить что-то, но она не дала. Сама вдруг начала говорить, да так громко, чтобы все слышали:
– Ой, Андрюшенька, братишка приехал. Заходи, милый, заходи.
Я совсем опешил, захожу в дом, а ноги не гнутся совсем, так я весь скукожился. Зашли мы в сени, а Марфа и говорит мне:
– Значит, брат, говоришь? Ну, да ладно. Зови меня тогда Марфой.
– А ты, – спрашиваю, – откуда меня знаешь?
А она заулыбалась так, и говорит:
– Ну, ты-то, тоже, поди, не по радио про меня слышал?
«Она вообще, всегда говорит, как отрезает,– как бы комментируя, сказал Андрюха, – И места, чтобы что-то возразить или сказать уже совсем не остается».
– Что тебя привело ко мне? Ишь, исхудал-то как! Баба, небось, наворожила?
– Не знаю, – говорю, – но что-то, видать, из-за нее. Тошнит, как увижу ее, но все равно тянет к ней – удержаться не могу.
– Тянет. Все мужики – дураки, а бабы тоже все одинаковы. И все им одного-то и надо. Ты, скажи лучше, вино красное пил с ней?
– Пил. – Отвечаю, – Но то водка была с малиной, а не вино…
– Ну, водка. Какая разница? Ты запомни раз и навсегда. С бабами ничего цветного пить нельзя. Никогда. А еще лучше свое приноси и пей. Так-то.
– А причем тут вино? – спрашиваю.
– А при том, что заговор есть специальный. И ежели она в вино накапает немного крови, что из нее каждый месяц выходит, то мужик при ней точно собака будет. Если, конечно, не помрет совсем, – Марфа ухмыльнулась и добавила, – перестаралась она, видать. А может – того и хотела. Потом поглядим. Вот тебе трава. Дома сделаешь чай и попьешь, а сейчас сядь и сиди тихо.
Я и сел, а бабка стала сзади, зажгла свечку и давай ходить вокруг меня. Молитву читает, шепчет что-то. Потом закончила и говорит:
– Все. Заходи через неделю, я на тебя посмотрю.
Потом засмеялась и добавила со смехом:
– Брат!
Я спросил про деньги, а она ни в какую. Ступай, мол, потом сочтемся. Еду я домой, а душа прямо-таки радуется. Вроде, как спало что-то с меня, словно груз многопудовый. Дышу полной грудью. Хорошо так, что и не сказать. Всю ночь проспал, словно провалился куда-то. Наутро встаю бодро, не тошнит меня, только и удивляюсь. Я ж помирать-то собрался, а тут – вон как все повернулось.
Спустился я в шахту, пришел на свой пересып, сижу. Потом вдруг подумал, что надо же шорина поблагодарить. Разломал я свой обед пополам, и его половину отнес в укромное место, чтоб крысы не достали. Огляделся по сторонам, чтобы никто не видел, и говорю во весь голос:
– Спасибо, тебе. Спас ты меня! Прими вот это.
И положив все, что было, а затем ушел.
Я перебил Андрюхин рассказ:
– И что, тебя вот так сразу и отпустило?
– Ага. Сразу. Но это бы ладно. Марфа тогда еще сказала, что отправит мою болячку тому, кто прислал. «Сам, – говорит, – увидишь».
И точно. Лидка меня давай ловить. Прости, мол, меня дуру. Прости, Христа ради.
– А ты что? Простил?
– Да простил. Пусть, думаю, идет себе на все четыре. Под ногами не путается. У меня уже другая жизнь.
– А Марфа что?
– Марфа – это человек, – Андрюха поднял брови, – еще какой. Много чего знает, да говорит мало. Я как-то к ней приходил – ячмень у меня выскочил на глазу. Такой большой, – Андрюха сжал кулак и поднес его к глазу, – Во! Глаз совсем не открыть. Она подходит ко мне и говорит: «Сиди тихо, глаза прикрой». Я-то прикрыл, но не полностью. Вижу, она возле глаза пальцем крутит, да шепчет что-то. Глаз болеть и перестал. Посидели минут пятнадцать, она чай принесла. Я чашку выпил. Тогда она снова говорит, чтоб я глаза закрыл. И снова давай пальцем крутить. Посидели потом, поговорили о жизни. Я ей еще вешалку починил, в общем, где-то час проходит, и после она мне и говорит:
– Иди в зеркало на себя посмотри.
Подхожу я, зеркало у нее сбоку от образов висело, и – мама родная! Нету ячменя. Так, чуть краснота осталась, да и то несильно. Думал, что это фокус какой, и ну на нее напирать. Чтоб рассказала, в чем секрет. А Марфа – ни в какую. Нет – и все! «Если хочешь, – говорит, – я тебя всему обучу, всему, что сама знаю. А так, по лоскуткам растаскивать – дурость одна»
– А ты что же?
– А что я? Мне тогда под пятьдесят было. Какое там учение! – Андрюха махнул рукой. – Тогда, – продолжал Андрюха, – она мне и говорит. Найди, мол, кого-то, чтобы я ему учение передала. Я удивился так и говорю, что это за беда такая? Ты только свистни, к тебе сотня прибежит. Выбирай любого. А она только смеется и говорит: «Мне сотня ни к чему. Мне один нужен. Я тебе за это чего хочешь сделаю» Вот так.
– Странно. Неужто это и впрямь такая проблема? – удивился я. – Мне только бы кто сказал. А я бы у нее и полы бы мыл, только бы
