– Это не что такое, а кто такой, – поправил Абдулла. – Это одно из племен зената. Из этого племени был основатель династии Зайяниды, великий Ягрморасан ибн Зайян. Он жил двести лет назад. Это был умный полководец. Он воевал с Маринидами – это другая династия. Был на стороне Альмохадов – это тоже династия. Это там, за Ифрикией. Ягрморасан сделал столицей своей страны город Тлемсен. Он много воевал с Маринидами. Ты хочешь знать, кто это?
Жаккетта упрямо кивнула.
Абдулла хитро прищурился и начал рассказывать:
– Мариниды – это правители из племени бану марин. Тоже зената. С Ягрморасаном сражался маринид Сиджильмасу. Он вообще много воевал, ходил с войском даже в Испанские Земли. Это тоже было двести лет назад. А хочешь знать, кто такие Альмохады?
– Тоже династия из племени? – безнадежным голосом спросила Жаккетта.
– Ты угадала. Только не из племени; Из многих племен. Они боролись за веру в единого Аллаха. Племена против Альморавидов вел Ибн Тумарта. (У Жаккетты от новой династии выступил на висках холодный пот.) Он победил, и соратник Ибн Тумарта, когда тот умер, принял титул халифа, сделал из страны халифат. Ибн Тумарта был тоже великий человек. Его люди три года скрывали смерть своего вождя, чтобы воины не, пали духом. Тебе сказать, кто такие Альморавиды?
Жаккетта отчаянно замотала головой. У нее спутались в голове все эти бесконечные воюющие друг с другом Зайяниды, Мариниды, Альмохады и прочие. «Еще где-то рядом и Хафсиды крутятся…» – вспомнила она предыдущий рассказ Абдуллы. Все понятно, что ничего не понятно. «Что-то Абдулла уж слишком охотно пустился описывать события, которые черте когда и черте где произошли… Нашел дурочку!»
– Ты мне зубы не заговаривай! – мрачно сказала Жаккетта. – Я тоже кое-что соображаю. Раз это было давным – давно и содеем далеко, за другой страной, какое отношение имеют все эти Мариниды и Альмохады к смерти отца шейха Али?
Абдулла вздохнул.
– Побережье длинное – пустыня нет! – непонятно сказал он. – Здесь, около города, земля называется Триполитания. На юге – земля Феццан. Оазисы отца шейха были в Западном Феццане. Там есть и зената, и бану аль-вади. В пустыне нет границ. Власть меняется и меняется – оазис стоит. Оазис – узелок жизни. Теперь многие оазисы отошли от власти шейха Али. Надо возвращать.
– А почему… – начала было опять Жаккетта. Но Абдулла молитвенно протянул к ней руки.
– Хабль аль-Лулу, иди в баню! – попросил он.
И Жаккетта пошла в баню. Баня ее потрясла до глубины души. Расположенная в центре, не так далеко от мечети ан – Нага, она куда больше походила на дворец из сказки, чем на помещение, где моются. А уж дом шейха по сравнению с ней казалась скопищем убогих лачуг. Там был даже фонтан!
В бане Жаккетту намыли, размяли, умастили розовым маслом, напоили шербетом и накормили сластями.
И чистая, умиротворенная Жаккетта решила, что, будь она на месте Господа Бога, она бы сделала рай в виде восточных бань. Жалко, что он сам до этого не додумался!
А чуть попозже в голову Жаккетты закралась и вовсе крамольная мысль: а вдруг и правда часто мыться не так уж вредно для здоровья?
Глава XII
Жанне было плохо. Страдали и тело и душа. Отравление не прошло бесследно, и теперь частенько болел желудок, тупо, ноюще, неотвязно. Но куда сильнее всех телесных мук были терзания души.
Жанна с отвращением просыпалась утром: начинался еще один бессмысленный день. Утоптанный унылый двор, одинокое дерево. Синий и красный. Небо и глина. Эта картина была уже просто выжжена у нее в голове.
Жанна опускала ресницы, но утоптанный двор, одинокое дерево, небо над красной глиняной стеной – все стояли перед глазами. Жанна Молилась, но молитва не успокаивала душу. Да и не верилось, что слова мольбы достигают ушей тех, к кому она была обращена. Здесь царил другой Бог, и знамена его были зеленого цвета.
Мысли о смерти, легкой и безболезненной, стали приходить в голову Жанны. Так хотелось полного покоя. Безмятежного. Она была никому не нужна. Не обижали, но и не замечали. Вычеркнули из мира. Французская принцесса…
Даже в доме у Бибигюль кипела жизнь. И хотелось бороться, что-то делать, строить планы на будущее. А здесь все одно и то же: утоптанный двор, одинокое дерево, небо и глина.
Единственной ниточкой, удерживающей сердце от падения в беспросветную бездну, были воспоминания о Марине. Только ими жила Жанна. Воспоминаниями и упорной надеждой.
«Аромат его черных волос, когда он склоняется над моим лицом. Кудри падают вниз и касаются щек. Щекотно…
Какие теплые руки… А вены – как шнуры. Хоть это и кажется многим придворным неженкам некрасивым. Глупые – значит, их кавалеры не держали в руках ни меча, ни копья. А какие длинные пальцы…
Ну какой же он большой… Хочется просто прижаться к нему… Прижаться и замереть. И чувствовать, как его тепло перетекает в тебя. И ничего больше не надо. Ничего…»
Утоптанный двор, одинокое дерево. Красный и синий. Небо и глина.
В усадьбе царила деловая суматоха. Шейх решил выехать поохотится в припустынные земли, и все дружно кинулись собираться.
Хабль аль-Лулу, конечно, удостоилась чести быть взятой в поход. Остальные наложницы остались в усадьбе.
Как уже давно заметила Жаккетта, и женщины, и усадьба в Триполи были нужны шейху только для дела, для политики. Но никак не для души. Душа его осталась в Сахаре, Там был и его настоящий дом, и жены (если они, конечно, были).
Перед выездом из усадьбы все мужчины встали в неровную линию, лицом к Мекке. Шейх прочитал молитву, прося у Аллаха удачной поездки.
По окончании молитвы люди опустились на колени и поклонились, прикладываясь лбами к земле. Можно было трогаться.
Шейх и воины гарцевали на лошадях, а необходимый в дороге скарб был нагружен на верблюдов. На них же ехали и нужные в походе невольники.
Для Жаккетты соорудили над седлом верблюда что-то вроде палатки. Она забралась туда, верблюд поднялся, и караван неспешно двинулся в путь.
Они выбрались за городские ворота и пошли отмеривать размашистым неторопливым верблюжьим шагом промежутки пути.
Всадники, для которых ход верблюдов был слишком медленным, то исчезали впереди, то возвращались, кружа вокруг каравана, как борзые вокруг охотника.
Двигаясь в южном направлении, караван миновал возвышающийся на одном из холмов маленький белый домик с куполом, скупо украшенный резьбой.
Это была могила какого-то святого человека, при жизни, наверное, гонимого и унижаемого, но зато после смерти приобретшего ореол чудотворца и мученика.
Жаккетта колыхалась в седле и ждала, когда же в голове зазвучат посланные Аллахом стихи. Но, увы, не дождалась.
