— У васъ видъ… необщительный въ сегодняшнее утро, кузенъ?
— Я часто бываю такимъ, — подтвердилъ Мишель.
И онъ подумалъ, что вѣроятно молодая дѣвушка удивляется его немного холоднымъ или по меньшей мѣрѣ страннымъ манерамъ.
— Колетта мнѣ объ этомъ говорила; она мнѣ много говорила о васъ. Не думаете ли вы, что она немного желала нашего брака?
— Я въ этомъ убѣжденъ… Она его очень сильно желала.
— Но?
— Но если ея немного слѣпая любовь ко мнѣ не могла желать лучшаго, мнѣ кажется, что… ея нѣжность къ вамъ могла бы быть болѣе требовательной.
Миссъ Севернъ принялась смѣяться.
— Мнѣ очень хочется повторить вамъ слова г-жи Бетюнъ: ужъ не добиваетесь ли вы комплимента?
— Комплимента? Ахъ, Боже! нѣтъ, я васъ увѣряю!
И невольно онъ сказалъ эту фразу съ грустью.
Сюзанна замолчала, заботливо снимая сухой листъ, приставшій къ ея платью, затѣмъ неожиданно, поднявъ нетерпѣливымъ жестомъ волосы, сползавшіе ей на лицо, она остановила на Мишелѣ свой открытый взоръ.
— Если мнѣ захотѣлось съ вами поговорить, — сказала она, — это потому, что… потому, что, откровенно, я не считаю себя женой, какая вамъ нужна.
Мишель вздрогнулъ.
— Почему?
— По множеству причинъ: во-первыхъ, потому что вы необыкновенный человѣкъ, а я — маленькая ничтожная женщина. О! не протестуйте, вы меня такъ мало знаете, что похвала была бы слишкомъ банальна. Затѣмъ, потому что вы что-то въ родѣ поэта, прозаическаго поэта, если хотите, но мечтателя, существа, влюбленнаго въ химеры… а я личность очень положительная. Вы, вѣроятно, замѣтили двѣ категоріи „барышенъ-невѣстъ“: одна — дѣвушекъ-мечтательницъ, другая — матеріалистокъ. Я знаю третьихъ: молодыхъ дѣвушекъ — разсуждающихъ, къ которымъ принадлежу я, такъ какъ я хвалюсь тѣмъ, что нисколько не корыстолюбива, но не могу ни въ какомъ случаѣ похвалиться тѣмъ, чтобы я была сантиментальна.
Между тѣмъ какъ она говорила, очень легко выражаясь по французски съ забавнымъ американскимъ акцентомъ, Треморъ смотрѣлъ на нее.
Въ англійскомъ костюмѣ съ высокимъ воротникомъ, бывшемъ на ней это утро, миссъ Севернъ гораздо болѣе походила на велосипедистку „Зеленой Гробницы“, чѣмъ на изящную барышню, видѣнную имъ наканунѣ. Но она на нее походила, какъ старшая сестра; мальчишеская живость ея манеръ смягчалась женственной граціей. Въ „Зеленой Гробницѣ“ она показалась Мишелю маленькой и хрупкой; но она была лишь нѣжная и очень тоненькая съ лицомъ цвѣта розоватаго снѣга, того, который хлопьями падаетъ въ апрѣлѣ съ фруктовыхъ деревьевъ въ цвѣту. Ея волосы, очень рѣдкаго пепельно-каштановаго оттенка, очень мягкіе, вились пышно, обрамляли тяжелыми естественными волнами ея маленькую головку, не нарушая ея легкой граціозности и завивались на затылкѣ и на лбу, который красиво открывала прическа; ея ротъ красиваго рисунка часто улыбался съ искреннимъ прямодушіемъ, давая скорѣе угадать, чѣмъ увидать ея мелкіе бѣлые зубы; глаза ея освѣщали все лицо. Это были чертовски болтливые глаза, запечатлѣвшіеся въ памяти Дарана, глаза голубые, немного влажные, сіяніе которыхъ, однако, было веселое, подобно прекрасному солнечному дню; глаза, которые широко открывались, сгибая дугой брови, въ удивленіи передъ всякой бездѣлицей, или удлинялись, нѣжно кокетничая, опуская почти черныя рѣсницы, чтобы скрыть лукавое выраженіе своихъ зрачковъ; глаза, которые, казалось, всегда хотѣли что-то сказать или о чемъ-то умолчать, оказать милость или испросить пощаду, сами по себѣ обладавшіе обольстительной прелестью, высшей очаровательностью. Глаза эти, которые смягчили бы людоѣда изъ „Мальчика съ пальчикъ“, и часто являлись бы мечтамъ менѣе зачерствѣлаго отшельника, чѣмъ обитатель башни Сенъ-Сильверъ, имѣли своимъ соучастникомъ мало классическій и довольно дерзкій носъ, трепещущія ноздри котораго поминутно расширялись, какъ бы для того, чтобы лучше вдыхать въ себя жизнь.
Сюзанна Севернъ вездѣ прослыла бы за очень хорошенькую. Нужно было быть слѣпымъ или необыкновенно близорукимъ, чтобы не замѣтить этого, а Мишель обладалъ не худшимъ зрѣніемъ, чѣмъ другіе. Одинъ моментъ, безъ всякаго волненія любви, но съ истиннымъ удовольствіемъ, онъ любовался этой тонкой красотой, какъ бы онъ любовался рѣдкимъ цвѣткомъ.
— Въ „Зеленой Гробницѣ“, — продолжала Сюзанна, — вы могли впасть относительно меня въ лестное заблужденіе, если вамъ нравятся молодыя дѣвушки, мечтающія при лунномъ свѣтѣ. Въ общемъ это было очень романтично, — хотя вы обошлись со мной какъ съ младенцемъ, — эта встрѣча въ руинахъ, и очень романтична моя мысль написать свое имя на стѣнѣ! Я право не понимаю, что за сумасбродное настроеніе нашло на меня тогда?… Я люблю легенды, вотъ и все… Мое прозаическое воображеніе „янки“ содержитъ вѣроятно маленькій уголокъ романтики, это наслѣдство моей бабушки, вашей тети Регины. Ахъ! вотъ она была романтична! Ради сильной любви пожертвовала всѣмъ — семьей, будущностью, родиной; однако, я часто ее видѣла плачущей, и никогда она мнѣ не говорила о моемъ дѣдушкѣ… Она не была счастлива. Внушила ли мнѣ ея грусть какое-нибудь безсознательное недовѣріе, я не знаю; но я никогда въ моихъ грезахъ не мечтала о бракѣ по любви, такомъ желанномъ для нѣкоторыхъ… Мнѣ кажется, великія страсти не моя доля. Вы помните мою французскую воспитательницу, ту, которая звала меня Занной? Бѣдная дѣвушка! У нея былъ гдѣ-то женихъ, — она за него, увы, никогда не вышла замужъ! — и, довѣряя мнѣ свои мечты, она была такъ смѣшна, что я задавала себѣ вопросы, если любишь и не дѣлаешься несчастной, какъ бабушка, не становишься ли неизбѣжно смѣшной, какъ м-ль Жемье.
— Вы не ошибались. Очень часто бываешь въ одно и то же время смѣшнымъ и несчастнымъ.
— Къ тому же охотно сознаюсь, что замужество и любовь меня одинаково мало озабочивали до смерти дяди Джона, — съ большимъ спокойствіемъ продолжала миссъ Севернъ. — Моя простая, очень спокойная, очень легкая жизнь молодой дѣвушки меня удовлетворяла: мои научныя занятія были довольно серьезны, такъ какъ дядя Джонъ хотѣлъ, чтобы я была въ состояніи преподавать; изрѣдка — общество друзей и подругъ моего возраста, такъ какъ онъ стоялъ за то, чтобы я не вполнѣ была лишена развлеченій; чтеніе, обыкновенно поучительное, (романы мало меня занимаютъ); управленіе нашимъ маленькимъ хозяйствомъ; заботы, которыми я окружала дядю Джона, замѣнявшаго мнѣ отца и мать, которыхъ я совсѣмъ не знала, и бабушку, только что мною потерянную — этого было достаточно, чтобы ее заполнить. О! я себя не выставляю лучше, чѣмъ я есть! Я люблю красивые туалеты, красивыя квартиры, роскошь во всѣхъ ея видахъ, но, когда я видѣла моего бѣднаго дядю, работавшаго ради меня въ своей конторѣ въ шестьдесятъ слишкомъ лѣтъ, я была рада выучиться бережливости, и когда онъ возвращался, счастливый найти меня „at home [17]“, я себя чувствовала такой же довольной, какъ и онъ, въ кругу этихъ узкихъ интересовъ… Затѣмъ… дядя Джонъ умеръ…
