Воин поднял косматые брови и проворчал:
— Эостервин бахвалится, словно король, у которого два члена.
Затем он оглянулся на своего спутника, мужчину в годах. Рукоятка и ножны его меча были украшены драгоценными камнями.
— Что с тобой случилось? — спросил второй всадник, кивая на мой завязанный глаз.
Я остановился, обернулся к ним лицом, а скандинавы тем временем продолжали спускаться вниз.
— От молота отлетела окалина и попала мне в глаз, господин, — сказал я, пожал плечами и потрогал повязку, закрывающую мою особую примету. — Я был подмастерьем у кузнеца, но мне пришлось искать себе новое занятие. Впрочем, не могу сказать, что сожалею об Эофервике, моем прежнем хозяине. Он оказался тем еще сукиным сыном.
— Что ж, должно быть, твой новый господин — достойный христианин, — сказал пожилой мужчина. Он сидел в красивом дорогом седле, распрямив спину и положив руки на луку. — Паломничество — достойное предприятие. Хорошо было бы, если бы все мы обладали стойкостью духа, необходимой для такого дела, и могли бы оставить свои мирские, земные обязанности, — усмехнулся всадник.
— Если и есть на земле человек, которому уготовлено место по правую руку от Господа, то это мой хозяин, который не успокоится до тех пор, пока не найдет то, что ищет, — сказал я, а пожилой всадник вопросительно поднял брови. — Он хочет прожить свою жизнь достойно, мой господин, — добавил я и почтительно склонил голову.
— Так это его корабль причалил к белым скалам? — спросил знатный мужчина, с длинного носа которого срывались капли дождя.
— Да, господин, — ответил я, не видя смысла лгать и еще больше будить подозрительность незнакомцев. — Мы собираемся выходить в море с отливом, если, конечно, ветер будет благоприятный.
— Вы хотите отплыть ночью? — спросил пожилой всадник и поглядел на своего спутника.
— Наш кормчий утверждает, что знает море лучше любого язычника, — с гордостью произнес я, осеняя себя крестом. — Лорд Эльхстан вверяет Всевышнему направлять нас и оберегать от опасностей.
— В таком случае передай своему господину, что мы закроем глаза на налог, который он должен нам заплатить за то, что пристал к нашему берегу. Нельзя брать деньги с благочестивого паломника, отдавшего сердце Господу.
— Благодарю вас, господин. Я передам ему ваши слова. Не сомневаюсь, мой господин помолится за вас в храме, — сказал я и отвесил низкий поклон.
В этот момент маленький нож с резной костяной рукояткой вывалился из-за пазухи и повис на кожаном шнурке. Я как ни в чем не бывало убрал его, развернулся и продолжил путь по тропе, ожидая услышать за спиной лязг мечей, покидающих ножны. Вместо этого послышались щелчок языком, конское ржание. Я понял, что англичане развернули лошадей, и облегченно вздохнул.
— Они вернутся? — спросил Глум, когда я догнал норвежцев.
— Думаю, могут. Будь моя воля, я привязал бы «Змей» к спине Свейна и сказал бы ему, что в открытом море его ждет сама Фрейя, раздвинувшая ноги.
— Ты хорошо постарался, парень, — усмехнулся Улаф. — Сигурд будет доволен.
— Уговори его как можно быстрее выйти в море, — сказал я, гадая, узнали ли всадники языческий нож с костяной рукояткой, покрытой резными изображениями зверей. — Умоляю, — добавил я.
Улаф вопросительно поднял брови, и я догадался, о чем он подумал. Сигурд — не тот человек, которого можно заставить сделать что бы то ни было.
Мы приблизились к Торульфу, дежурившему на скале, с которой открывался вид на маленькую бухту. При нашем появлении он выпрямился и начал пожирать взглядом разделанные туши, лежавшие у нас на плечах.
— Оставьте что-нибудь для меня! — взмолился Торульф, когда мы начали спускаться по узкой скользкой тропе.
На берегу, подальше от дохлого кита, скандинавы собрали дерево и разводили костры для готовки.
— Будь начеку, Торульф, или я посажу тебя на вяленую треску до тех пор, пока у тебя не вырастут плавники и ты не станешь пить морскую воду! — пригрозил Глум. — Мы сейчас не в Гаральд-фьорде. Здешнему народу начхать на слова твоего отца о том, какой ты славный парень и как любишь свою мамочку. Англичане пригвоздят твою шкуру к двери церкви и будут плевать в нее дважды в день.
Эльхстан, увидев меня, отрывисто кивнул и осенил свою грудь крестным знамением. Я понял, что он, конечно же, молился о моем благополучном возвращении.
Мы сложили почти все мясо в тесные трюмы кораблей. Сигурд приказал разжечь костры и пожарить два здоровенных куска красной говядины, испещренной тонкими белыми жилками жира. Дождь не прекращался, но дерево, выброшенное прибоем на берег, было белым, как кость, и совершенно сухим, так что гореть оно должно было хорошо.
Улаф перехватил мой взгляд, почесал косматую бороду и едва заметно кивнул. Я увидел, что он направился к ярлу, и подошел ближе.
— Сигурд, уходим отсюда поскорее, — с непринужденной улыбкой сказал кормчий. — Пусть нас отделит от англичан хоть немного рассола.
— Наши люди промокли и проголодались, Улаф, — возразил предводитель, вытащил из светлой бороды вошь и раздавил ее ногтями больших пальцев. — Мы не уйдем без сытной трапезы. К тому же ветер дует с юга. Я не заставлю их грести против ветра с пустыми желудками.
Улаф выжал дождевую воду из длинных седеющих волос и заявил:
— Оставаясь у берега, мы идем на риск.
— Если бы нами повелевал страх, мой старый друг, то мы сидели бы дома и никогда не выходили бы в море, — ответил Сигурд, откидывая назад светлые волосы и перетягивая их шнурком. — Если ты беспокоишься насчет англичан, то знай, что мы отплывем с восходом луны. Но дай людям поесть, прежде чем заставлять их грести. — Он усмехнулся. — Наши отцы не привыкли ходить за плугом, так?
Улаф кивнул, принимая решение ярла, и тут к ним подошел Глум. Он подобрал с песка сухие водоросли и подбросил их в воздух, проверяя, откуда и с какой силой дует ветер.
— Сигурд, мальчишка считает, что англичане могут пожаловать к нам в гости, — заявил кормчий «Лосиного фьорда», прикоснулся к рукоятке меча, чтобы вызвать удачу, и оглянулся на меня.
Я подошел ближе, посмотрел на Улафа в поисках поддержки и сказал:
— Мой господин, англичане отнеслись к нам с большим подозрением. Это было видно по их глазам.
Лицо Сигурда потемнело.
— Я не стану бежать от англичан, Глум, — решительно промолвил он. — Трусы у Одина не в чести.
Кормчий залился краской, собрался было что-то сказать, но смолчал, развернулся и быстро удалился.
— Сними повязку, Ворон. — Сигурд смотрел на меня, и его бороду рассекала тонкая улыбка.
