Участник боев на Востоке генерал Эрхард Раус (Erhard Raus) указывает[273], что во время наступления на Москву в период осенней распутицы 1941 года трактора и тягачи стали беспомощны, и двигаться мог только гужевой транспорт.
Соответственно, не меньшее значение имел этот вид транспорта и для русских. По воспоминаниям маршала Рокоссовского, чтобы ускорить воинские перевозки тогда, когда не хватало паровозов, вагоны двигали с помощью конной тяги[274]. Маршал Советского Союза Василий Чуйков свидетельствует[275], что в условиях распутицы войска выручали лошади, так что в феврале 1944 гола командир 4-го гвардейского механизированного корпуса генерал Трофим Танасчишин просил у командования 8-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта полсотни конных повозок, чтобы подвезти частям корпуса горючее и боеприпасы. Однако количество тягловых животных в германских войсках вплоть до 1943 года было несколько большим по сравнению с советской стороной. По некоторым данным[276], общее количество конского состава в германских войсках на Восточном фронте достигало около 2,5 млн. голов, а в Красной Армии – от 1,2 млн. в начале войны до 2 миллионов. В начале июля 1943 года, накануне Курской битвы, 9-я армия группы «Центр» располагала конским составом в количестве 50 тыс. голов, а 5-я гвардейская армия Степного фронта в то же время имела всего лишь около 6 тыс. лошадей[277]. В начале войны в пехотных и горнострелковых дивизиях Вермахта по штатному расписанию насчитывалось от 4 077 до 6 033 лошадей (в зависимости от типа дивизии по мобилизационному плану – например, в пехотной дивизии образца 1939 года штатной численностью 17 200 человек личного состава имелось 5 375 лошадей), тогда как в советской стрелковой дивизии по штатам 1941 года – 3 039 голов (фактически, в 1943 году советские стрелковые дивизии имели в составе не более 800-900 лошадей)[278].
Вместе с тем начиная со второй половины 1943 года, когда германским войскам пришлось предпринимать крупные отступления, убыль конского состава у немцев, вероятнее всего, превышала аналогичные потери советской стороны. Так, военно-ветеринарной службой Красной Армии за годы войны было возвращено в строй свыше 2,1 млн. лошадей – в среднем 1,5 тыс. голов ежедневно, причем, величину этого уровня восполнения потерь характеризует то, что у немцев на Восточном фронте ежедневно погибало от 700 до 1 000 лошадей (причем, боевые потери составляли до 75%)[279]. Соответственно, конский состав группы армий «Центр» к осени 1943 года насчитывал всего около 375 тыс. голов, следовательно, для трех групп армий, объединявших тогда основную часть германских войск на Восточном фронте («Север», «Центр», «Юг»), это количество вряд ли превышало 1,5 миллиона[280]. По свидетельству очевидцев, уже зимой 1942 – 1943 гг. немецкие войска из-за нехватки лошадей использовали для транспортировки тяжелого оружия и повозок рогатый скот – быков и коров, тогда как советская сторона за всю войну массово применяла коров только в сельскохозяйственных работах – на пахоте (в конце 1942 года тракторный парк в хозяйстве СССР составлял менее 70% от довоенного уровня, парк грузовых автомобилей – менее 20%, а поголовье лошадей сократилось в 2,5 раза, поэтому в 1943 году в Курской области на весеннем севе было задействовано от 110 до 140 тыс. коров, а в Харьковской области – 11 – 14 тыс. из имевшихся 35 тыс.)[281]. В январе 1945 года в составе группы армий «Курляндия» насчитывалось около 400 тыс. человек, в том числе свыше 377 тыс. солдат и офицеров, но при этом группа армий имела только 12,3 тыс. грузовых автомобилей и 8,8 тыс. лошадей (с сентября по ноябрь 1944 года из района группы армий было эвакуировано всего 11,6 тыс. лошадей и 6,4 тыс. грузовых автомашин)[282].
В то же время в советских войсках 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов в период Берлинской наступательной операции насчитывалось до 500 тыс. лошадей[283].
Значимость гужевой тяги показывает, что превосходство в оснащенности частей и соединений средствами моторизации и механизации в условиях боевых действий на Восточном фронте еще не означало превосходства в подвижности. Генерал Меллентин, два года воевавший на Восточном фронте, вообще пришел к парадоксальному выводу, что поскольку количество автомашин в советской дивизии меньше, чем в немецкой, то русская дивизия более мобильна, а в целом небольшое количество штатных автотранспортных средств дает русским войскам важное преимущество[284].
Поэтому, когда в период осенне-зимне-весеннего бездорожья немецкие войска зачастую просто бросали и уничтожали свою тяжелую технику, которую не могли сдвинуть никакие машины или тягачи, сами безнадежно застревавшие в грязи, советская сторона продолжала движение, максимально используя личный состав всех родов сухопутных войск, протаптывавший дороги в снегу, устраивавший гати среди болот, вырубавший просеки в лесу, буксировавший тяжелое оружие вместе с машинами и лошадьми.
По свидетельству Маршала Советского Союза Ивана Конева[285], весной 1944 года в условиях распутицы германские войска отступали с Украины «голые», то есть пешком, на волах и коровах, без артиллерии, без танков, без автотранспорта. Основываясь на этом, маршал Конев заключает, что метеорология, столь важная для ведения боевых действий армиями Германии, Великобритании и США, играла не столь большую роль в подготовке и проведении операций Красной Армии, успешно действовавшей и зимой, и весной, и в ненастье, и в непогоду.
Главный маршал бронетанковых войск СССР Павел Ротмистров, комментируя труд Гейнца Гудериана «Танки – вперед!», заметил, что высказывание последнего о прекращении крупных передвижений и боевых операций войск в периоды осенней и весенней распутицы совершенно не относится к советской армии, которая имеет богатый опыт ведения успешных боевых действий именно в таких условиях[286].
Отсюда следует вывод, что жесточайшая эксплуатация рядового и младшего командного состава Красной Армии, вынужденного под страхом военного суда и расстрела работать в качестве тягловой силы для передвижения боевой техники и предметов снабжения, обеспечивала советскому командованию оперативное и даже стратегическое преимущество. Поэтому, навязывая противнику бои в период распутицы, советская сторона не позволяла немцам использовать даже то превосходство в оснащенности средствами автотранспорта на дивизионном уровне, которое германские войска сохраняли до второй половины 1944 года.
Таким образом, приведенные данные свидетельствуют, что на Восточном фронте немецкая армия далеко не превосходила советскую в подвижности, а в целом даже уступала ей по этому параметру. Предположительно более высокая мобильность немецких войск, первоначально достигавшаяся за счет превосходства в основных элементах организации и управления частями, также снижалась по мере нарастания безвозвратных потерь и соответствующего снижения опытности рядового и командного состава младшего и среднего уровня. В Красной Армии, напротив, качество организации боевых действий постепенно повышалось, в том числе возрастала и мобильность. Так, в период Орловской наступательной операции командование и тыл Центрального фронта за счет своих средств обеспечили передислокацию 17-го гвардейского стрелкового корпуса (25 тыс. бойцов с тяжелым оружием и лошадьми) на 100 – 120 км за 24 часа[287].
Вместе с тем подвижность и мобильность прежде всего являются средствами проведения маневра, а маневр, в свою очередь, преследует целью создание выгодных условий для результативной атаки. В противном случае маневрирование является бессмысленной тратой времени, ресурсов, а зачастую еще и уступкой пространства.
Согласно оценкам некоторых военачальников[288], можно сделать вывод, что со второй половины 1943 года немецкие войска продолжали превосходить советские по маневренности при смене оборонительных позиций в ходе отступления, поскольку, во-первых, оставляли тяжелую технику, чтобы сберечь жизни своих солдат; во-вторых, и немцы, и советские «партизаны» выводили из строя значительные по протяженности отрезки железнодорожных путей и автомобильных дорог с твердым покрытием, что замедляло продвижение Красной Армии. Вместе с тем немецкие части и соединения стали уступать советским по скорости маневра вдоль линии фронта, особенно в условиях отсутствия развитой сети рокадных коммуникаций и распутицы. Поэтому, не успевая оперативно перебросить силы на угрожаемые направления, немецкому командованию приходилось или заблаговременно формировать контрударные группировки в глубине обороны, в основном за счет своих немногочисленных резервов, или использовать паузы, предоставляемые перегруппировкой советских войск, и в это время подтягивать силы с относительно спокойных участков.
