Когда рассеялся дым, увидели разбросанные ломаные кирпичи, обломки бочек, передок телеги, еще какое-то хламье. Но уцелевшие две стены, скрепленные хорошим раствором, мешали разглядеть, что прячется за обломками сооружения.
– Там он, – показывая пальцем, почему-то шепотом сказал Серов. – Шарахнем?
Чистяков колебался. Существовала опасность, что снаряд, развалив остатки амбара, не разобьет «штугу». Те десять секунд, что требуются для перезарядки тяжелой гаубицы, могут оказаться для самоходки последними. Вынырнет паук, крутанется и успеет ударить, считай, в упор.
Немец мог и после первого выстрела выскочить, но чего-то ждал. И ожидание это будет длиться недолго. Подстегнул решение Чистякова снаряд легкой противотанковой пушки, который пролетел рядом. Значит, пушку перекатили на другое место, появилась новая опасность.
– Бей под основание, – скомандовал младший лейтенант.
Запоздало пожалел, что не уточнил, под какое основание. Но Серов, опытный артиллерист, догадался и сам. Ударил в дымящуюся груду ломаного хлама под заднюю стену. За секунды перед выстрелом заработал мотор немецкой самоходной установки, но взрыв уже приподнял стену и обрушил ее.
Приземистая «штуга» выскочила с неожиданным проворством. Там сидел механик, не менее опытный, чем старший сержант Лученок, и крутанулся он с такой же быстротой, наводя ствол пушки в цель.
Но точному выстрелу помешала груда битого кирпича. Тонна, а может, больше, обрушилась на немца, завалив рубку и моторное отделение. Раскаленный шар, несущийся навстречу, показался всем огромным, хотя калибр вражеской пушки был 75 миллиметров.
Снаряд прошел в метре перед машиной Чистякова, врезался в угловой дом, выбросив вместе с выбитыми бревнами языки раскаленного до белизны пламени.
– Васька! – тянул на одной ноте Серов, которому казалось, что заряжающий действует слишком медленно. – Мать твою!
Но снаряд уже был в стволе, звонко хлопнула защелка, и тугой звук выстрела оглушил застывший в напряжении экипаж. Выпущенный с расстояния двухсот шагов фугасный заряд снес взрывом груду кирпича на крыше немецкой машины и вдавил еще ниже без того приземистую «штугу».
Взрыв лишь оглушил немца, он успел выстрелить в ответ, но снаряд летел непонятно куда. Увидев, что штурмовое орудие еще живое, Лученок дал было задний ход, но в плечо врезался сапог младшего лейтенанта.
– Куда прешь! – дружно кричали командир и наводчик, готовясь сделать новый выстрел. – Стоять!
Выпущенный снаряд угодил в борт на уровне гусеницы и разметал ее вместе с катками. Из широкого отверстия брызнуло пламя, полетели обломки. Выбило квадратный люк на крыше, из которого тоже взвился язык чадного пламени.
– Амбец котенку!
– Мяукать пытался!
Разошедшийся от возбуждения экипаж привел в чувство снаряд противотанковой пушки, который, как молотом, шарахнул в борт. Николая Серова приложило лицом о казенник, Чистяков слетел с сиденья. А механик Лученок, на которого кричали сегодня больше всех, срочно уводил оглушенный экипаж из-под огня.
– Пехота… надо больше пехоты, – бормотал Саня, взбираясь с помощью Манихина на сиденье.
Наводчик щупал опухающую на глазах щеку, затем выплюнул выбитый зуб и растерянно уставился на него.
– Выбрось, – привел его в чувство младший лейтенант. – В прицел гляди.
Вместе с Лученком осмотрели след от удара вражеского снаряда. Пока везет. Болванка, скорее всего от 50-миллиметровой пушки, оставила косую вмятину, но броню не пробила. Связался по рации с ротным Сенченко. Тот похвалился, что сожгли штурмовое орудие, а сейчас помогает десанту выбивать немецких пехотинцев.
– Твоя «штуга» тоже горит, – шипело в рации. – А где танк, который с тобой был?
– Гусеницу порвало. Потерь у них нет. Пришли нам пяток десантников, тут еще одна «гадюка» притаилась. Из переулка не вылезешь.
– Сейчас пошлю, – пообещал Сенченко. – А у меня машина младшего лейтенанта не отвечает. Он где-то неподалеку от тебя должен быть. Глянь, может, увидишь.
Лезть вперед, под огонь спрятавшейся поблизости противотанковой пушки, Чистяков не рискнул. Приказал развернуться, продолжая движение к южному краю деревни, куда планировалось выдавить вражеский гарнизон.
На «тридцатьчетверку» наткнулись метров через четыреста. Сразу увидели оплавленную пробоину в борту. Десантники заняли круговую оборону, а танкисты копошились в машине. Когда Саня подошел к ним, увидел два тела, накрытых шинелями, и двоих раненых.
Сержант-башнер, взявший на себя обязанности командира машины, весь перемазанный в саже, с перевязанными руками, рассказал, что произошло. Раздавили и постреляли из пулеметов минометный расчет. Лейтенант высунулся из люка, и тут ударили сразу противотанковая пушка и пулемет.
– В окопе немецкое отделение сидело, а неподалеку пушка. Снаряд в борт врезался, лейтенанту правую ногу напрочь, а меня контузило.
Не растерялся механик, на полном ходу раздавил пушку, а десантники и танкисты с подбитой еще утром машины схватились с немецким отделением. В бою погиб один из танкистов, а двое десантников получили ранения. Загорелись солярка и масло на поддоне, но огонь сумели потушить. Машина изнутри обгорела, рация вышла из строя, но «тридцатьчетверка» к бою готова.
– Только башня не проворачивается, – почесал затылок сержант, новый командир машины. – Мы ломом пробовали поддеть, но там что-то хрустнуло, не рискнули дальше крутить. Получается вроде вашей самоходки.
Чистяков глянул на тела погибших. Шинель, которой прикрыли командира, насквозь пропиталась кровью, торчал лишь обгоревший сапог. Один из раненых тяжело и прерывисто дышал, грудь была перевязана от живота до ключицы. На многочисленных витках бинта проступали сплывшиеся в одно три кровяных пятна.
– Под автоматную очередь угодил, – пояснил сержант. – Три пули насквозь. Его бы в санбат побыстрее.
Второй раненый сидел, привалившись к вороху соломы, которую, видимо, принесли специально для него. Выглядел он бодро, хотя были пробиты обе руки.
Стрельба на южной окраине не прекращалась. Чистяков отчетливо слышал звонкие хлопки танковых пушек, взахлеб били не меньше пяти-шести пулеметов. Вели огонь и немецкие пушки, звук которых был глуше. Саня связался по рации с Сенченко, коротко рассказал ситуацию.
– Мы выдвигаемся через минуту. У вас как дела?
– Вкопанный в землю Т-3 на окраине бьет с холма, ну и пара пушек. Фрицы хоть и отступают, но цепляются за каждый сарай. Десантники потери несут.
Когда машины готовились тронуться, раненный в руки десантник крикнул:
– Оставьте кого-нибудь с нами! Фрицы появятся, на куски изрежут.
Сержант приказал остаться своему контуженому радисту и взял на его место танкиста из экипажа подбитой утром машины. Радист, чем-то похожий на Костю Денисова, растерянно осматривался.
– Как же мы тут одни?
– У вас два автомата и гранаты. Стреляй и никого близко не подпускай.
На южной окраине шел бой. Две «тридцатьчетверки» вели беглый огонь. Горели несколько домов и сараев, взрывы ломали деревья, поджигали постройки.
Проехали мимо тел убитых десантников. Их лежало пять или шесть, видимо, попали под пулеметный огонь. Одну из противотанковых пушек разбили прямым попаданием. Расчет другой спешно цеплял «семидесятипятку» к легкому вездеходу.
«Тридцатьчетверка» торопливо выстрелила. Промахнулась. Второй раз не дал пальнуть вкопанный на холме сбоку дороги Т-3, тоже с удлиненным орудием. Бронебойная болванка ударила в укатанную дорогу в метре от гусениц. Отрикошетила, выбив сноп мелких камней, и врезалась в бревенчатую стену дома, пробив и перекосив его.
– Целимся в него? – спросил Коля Серов.
– Ближе подойдем. Там одна башня торчит, а снарядов кот наплакал.
Тем временем вездеход резво уходил через переулки. На ухабах подскакивала пушка. Вслед этой сцепке стреляли, но поймать в прицел мелькающее пятно не сумели. Мешал выдвинуться Т-3, посылавший снаряды сверху вниз.
Самоходка Чистякова шла на скорости, отчасти прикрытая кустами и бугром, который становился на подъеме выше. Коля Серов пытался перекричать рев мотора:
– Я эти Т-3 еще в конце сорок первого помню. Смотреть не на что. Пушчонка – «полусотка» и броня – так себе, а сейчас лобовую защиту сантиметров семь, как у нас, сделали.
На ухабе прикусил язык и отчаянно заматерился, сплевывая кровь.
– Меньше болтай, в прицел смотри. Тимофей, сворачивай влево.
– Там же бугор. Встанем, как памятник.
– Вон в ту прогалину проскочи.
Риск был велик. Чистяков явно терял выдержку. Бой в деревне, который по замыслам командиров давно было пора завершить смелым рывком, затягивался. Рота Сенченко была крепко побита, наверное, ни одной целой машины не осталось.
– В прогалину, мать его! – рычал Лученок, выводя тяжелую установку в указанное место.
Сразу оказались на верхушке бугра. По дороге гнал вездеход с противотанковой пушкой на прицепе. Кузов был заполнен солдатами, столбом поднималась известковая пыль. Обозленный на весь мир механик рванул вперед, собираясь смять всей массой фрицев с их вездеходом и пушкой.
