С другой стороны, темнить с самим собой не имело смысла. Я прекрасно понимал, что не смогу отказаться. Слишком сильно меня засосало.
Я решил поехать к тетке на следующий же день, чтобы оставить себе как можно меньше времени на раздумья. Особых сложностей тут не предвиделось. Надо было сделать вид, что я приехал зачем-то к себе на дачу и по дороге зашел ее проведать. Это выглядело бы вполне естественно. Оставалось выяснить только один вопрос, причем выяснить заранее, до поездки к тетке — что делала у них в доме моя мать? Мне это нужно было для того, чтобы ориентироваться в обстановке — и только. В тот момент у меня не было никаких подозрений. А что было? Да ничего и не было. Просто неразрешенное недоумение и странный холодок, пробегавший по спине…
Как раз в тот день мать возвращалась из поездки. По моим подсчетам, она должна была уже часа три как быть дома. Мы с Мышкиным здорово засиделись — я с удивлением обнаружил, что начало смеркаться и зажигаются фонари. Я подходил к дому с твердым намерением при первой возможности задать матери свой вопрос. Во дворе было немного темнее, чем на улице, но все-таки не настолько, чтобы я не узнал человека, вышедшего из нашего подъезда. Это был наш семейный адвокат… Меня как громом поразило. До сих пор не понимаю, как могло случиться, что до этой самой минуты я ни разу не вспомнил Тимошиного рассказа про завещание. Возможно, моя голова попросту отказалась вместить наряду с террористами и любовной драмой еще и историю с завещанием. Не правда ли, слишком много для одного сюжета? А может, мне почудилась в ней какая-то нелепость… Не знаю… Во всяком случае, даю слово, что именно так оно и было. И вот теперь, увидев адвоката, я, естественно, вспомнил все, что сказал мне тогда Тимоша — и похолодел… Не успев ничего как следует обдумать, я ринулся ему наперерез с тем, чтобы немедленно, тут же, не сходя с места, выяснить, есть такое завещание или нет. С чего я взял, что он станет отвечать на мои вопросы — бог весть. Скорее всего, не стал бы, но мне не пришлось даже попробовать — он сел в машину перед самым моим носом и укатил. Я застыл в недоумении. С одной стороны, я понимал, что он меня просто не заметил, но с другой, мне все мерещилось, что он от меня сбежал. А раз сбежал — значит, не хотел со мной разговаривать, значит, ему есть, что скрывать. И как могло быть иначе?! Что могло заставить мою мать пойти к Ольге? Только обстоятельства исключительной важности. Например, если как-то ущемлялись мои интересы. Конечно, если там были какие-то переговоры, связанные с завещанием, то разумнее было послать адвоката… А она почему-то не послала. Так ведь то-то и оно, что не послала, а пошла сама!.. Все это вихрем носилось у меня в голове… Мои дальнейшие действия трудно признать вполне осмысленными. Например, вместо того чтобы пойти домой и спросить мать обо всем напрямик, я развернулся и пошел в обратную сторону, куда глаза глядят. То есть это мне сперва так казалось — куда глаза глядят… А опомнился я перед Сонькиным подъездом. Объяснить, почему меня принесло именно сюда, я бы не смог при всем желании. Может быть, нащупав один из возможных вариантов разгадки, я пришел в такой ужас, что инстинктивно шарахнулся в другую сторону? Да нет, вряд ли… А в общем — не знаю… И вот что удивительно — нажимая на кнопку звонка, я был совершенно уверен, что произойдет одно из двух: или мне откроет Сонька, или не откроет никто. Почему-то я умудрился забыть о том, что Марфуша переехала в город. Увидев на пороге ее, а не Соньку, я на секунду оторопел. Спохватись я заранее — скорее всего, вернулся бы с полдороги. А теперь отступать было некуда. «Сцилла и Харибда, — как-то вяло подумал я, разумея, по-видимому, мать и Марфушу. — Или нет: из огня да в полымя…» От разговора с матерью я малодушно сбежал, зато от разговора с Марфушей было уже не отвертеться. Она ничуть не удивилась моему приходу — во всяком случае, виду не подала. Она всегда отличалась сдержанностью — временами у меня даже возникало подозрение, что никакая это не сдержанность, а просто природная флегма.
— Проходи, Володечка, — приветливо сказала она. — Хочешь чаю?
— Чаю не хочу… я хочу водки… — ни с того ни с сего брякнул я.
Казалось бы, это должно было ее пронять. Юный сын подруги, кстати, непьющий, вдруг является безо всякого предупреждения, с диким взором и просит водки… Согласитесь, тут есть что-то нестандартное! Но она покорно полезла в холодильник и только спросила меня из-за дверцы:
— Ты на машине? — и получив отрицательный ответ, поставила передо мной бутылку, рюмку и бутерброд с сыром. Я налил водки и выпил.
— Ты, наверное, к Соне? — спросила она, усаживаясь за стол напротив меня. — А ее нет.
— А где она?
Я опрокинул еще одну рюмку. Марфуша внимательно проследила взглядом за моей рукой, вздохнула и медленно проговорила:
— Где? Да кто ж это знает? Улетела куда-то… к морю…
Примерно такого ответа я и ожидал. И все-таки…. Что-то меня в нем… не знаю, как сказать — царапнуло, что ли? Интонация? Выражение лица? Нет, что-то другое. То, к чему сама Марфуша отношения не имела… Какое-то смутное воспоминание… Кто-то что-то говорил… когда-то…
Для очистки совести я спросил, не знает ли она, когда Сонька собиралась вернуться, но она, как и следовало ожидать, только руками развела.
— Когда появится, скажи, чтобы мне позвонила, ладно? — попросил я, вставая. Марфуша не стала меня удерживать.
— Лена приехала? — спросила она, открывая входную дверь. (Лена — это моя мать.)
— Приехала, — пробормотал я, отводя глаза. — Я ее еще не видел.
— Ага, — кивнула Марфуша. — Скажи — я на днях зайду.
Ничего мне от водки не полегчало. Даже хуже стало. Меня слегка повело, хоть я и выпил всего две рюмки — во-первых, с непривычки, а во-вторых, я с самого утра ничего не ел. Лица встречных покачивались и расплывались, не говоря уж об огнях фонарей. Вечерний город на глазах приобретал полуфантастические очертания. Мне мерещились какие-то самолеты, взлетные полосы, сигнальные огни… Может, потому, что в голове гудело? Кроме того, мною вдруг овладела страшная подозрительность. «Все врут, — убежденно сказал я сам себе. — Никому нельзя верить. Откуда, например, Марфуша знает, что Сонька не где-нибудь,
