class="title2">
Глава XXVII
Мари, которая хотела печь пудинги
– Меня воспитывали именно для этого. Вы же знаете, что когда-то у нас были деньги, много денег, – вздохнула Мари, жалуясь на неудачи, – мама хотела, чтобы я училась музыке. Но даже когда я была совсем крошкой, я любила печь пудинги. Когда дни пирогов из песка и грязи для меня миновали, я умоляла маму пустить меня на кухню готовить. Но она ни разу этого не позволила, нанимала самых дорогих учителей и отправляла меня заниматься. Мне просто пришлось учиться музыке, и я играю теперь, как счетная машина.
А когда отец умер, а потом умерла и мама, денег не стало, и мне пришлось как-то зарабатывать, я, естественно, занялась музыкой. Больше я ничего не умела делать. Но вы, дорогая, знаете, что такое музыка. Я даю уроки, и это неплохие уроки, если говорить о технике, но на самом деле я просто мечтаю об уютном уголке с корзинкой чулок, которые нужно заштопать, или о кухне, где ждет меня пудинг.
– Бедняжка! – воскликнула Билли. – У меня есть пара чулок, которые требуют внимания, и я мечтаю попробовать одно из ваших желе, янтарных и рубиновых на просвет, с тех самых пор, как о них услышала. Могу ли я что-то сделать, чтобы вам помочь?
– Нет, спасибо, – вздохнула Мари, устало поднимаясь на ноги и на мгновение закрывая глаза рукой. – У меня страшно болит голова, но мне придется отправляться к маленькой Дженни Ноулз и учить ее играть гамму соль-мажор. Кроме того, вы мне уже помогли и все время помогаете, милая, – растроганно добавила она, – и это я виновата, мне не стоило вам жаловаться. Пожалуйста, не думайте обо мне больше, – она всхлипнула и выбежала из комнаты, а Билли удивленно и грустно посмотрела ей вслед.
Глава XXVIII
«Я собираюсь победить»
Почти все друзья Билли узнали, что Бертрам Хеншоу влюбился в Билли Нельсон, задолго до того, как это поняла сама Билли. Не то чтобы они считали это чувство серьезным – про него до сих пор говорили, что «это же Бертрам». Но для самого Бертрама все было очень серьезно.
Мир предстал перед Бертрамом совсем другим, чем был раньше. Раньше он был игрушкой, чем-то вроде блестящего шарика, который жонглер перебрасывает из руки в руку. Теперь мир перестал быть сверкающей побрякушкой. Он сделался огромным, серьезным и великолепным, потому что в этом мире была Билли. Жизнь в этом мире требовала от Бертрама множества усилий, потому что Билли смотрела на него. Мир мог стать подземным царством, пыткой, адом или благословенными небесами, в зависимости от того, что ответила бы Билли – «да» или «нет».
В День благодарения Бертрам понял, что сжигающее его пламя – это любовь. И тогда же он узнал ревность и страшно возненавидел Калдервелла. Ему было стыдно за эту ревность. Он говорил себе, что это не по-мужски, что это зло и неразумно, и думал, что сможет справиться с этим чувством. Иногда он даже полагал, что уже с ним справился, но при виде Калдервелла в маленькой гостиной Билли или его карточки на ее серебряном подносе он понимал, что до этого еще далеко.
Были и другие, которые тоже тревожили Бертрама, и в первую очередь – его собственные братья. Он твердил себе, что не очень беспокоится насчет Уильяма и Сирила, потому что Уильям не из тех, кто женится, ну а Сирил… все знали, что Сирил – женоненавистник.
Несомненно, его привлекала исключительно музыка Билли. Бояться соперничества со стороны Уильяма и Сирила не стоило. Но оставался еще Калдервелл, и Калдервелл был серьезным соперником. Несколько недель проведя в лихорадочной тревоге, Бертрам решил, что единственный способ успокоиться – это открыто признаться в своих чувствах и предоставить решение Билли. И тут Бертрам столкнулся с неожиданными трудностями. Он не мог найти слов для своего признания и просьб.
Он удивился и встревожился. Раньше Бертрам никогда не испытывал проблем с выбором слов – обычных слов. У Бертрама не раз была возможность заговорить с Билли: они гуляли, катались, и она всегда вела себя дружелюбно и внимательно его слушала, никогда не становилась холодной или сдержанной, всегда радостно улыбалась ему.
Через некоторое время Бертрам решил, что она слишком радостна и дружелюбна. Он предпочел бы, чтобы она стеснялась, краснела и проявляла робость. Он хотел бы, чтобы она удивилась или хотя бы встревожилась, чтобы перестала относиться к нему как к брату. Однажды январским днем, в ранних сумерках, он вдруг неожиданно решился.
– Билли, я хотел бы, чтобы вы не были такой дружелюбной! – воскликнул он почти резко.
Билли засмеялась, но через мгновение веселье на ее лице сменили стыд и тревога.
– Вы хотите сказать, что мы… не друзья? – спросила она. – Что вы боитесь, что я опять начну вас… преследовать? – Это был первый раз с того памятного вечера, когда Билли в присутствии Бертрама вспомнила, как охраняла его. Теперь она вдруг поняла, что только что давала этому мужчине «братские советы», и щеки ее покраснели.
Бертрам немедленно исправился:
– Билли, это была самая милая и чудесная вещь, которую когда-либо делала любая девушка, просто я был глупцом и не смог этого оценить, – голос не слушался Бертрама.
– Спасибо, – улыбнулась Билли, успокаиваясь, – но боюсь, я не могу до конца с этим согласиться.
Через мгновение она лукаво воскликнула:
– А почему тогда вы теперь возражаете против моей дружелюбности? Это не очень приятно!
– Потому что я не хочу быть вам другом или братом, или родственником! – внезапно со страстью ответил Бертрам. – Я хочу, чтобы вы стали моей женой! Билли, вы выйдете за меня замуж?
Билли засмеялась и смеялась до тех пор, пока не увидела боль и гнев в серых глазах напротив, тогда она мигом стала серьезной.
– Простите меня, Бертрам. Я не думала, что вы всерьез.
– Тем не менее это так.
Билли покачала головой.
– Но вы меня не любите, Бертрам. Просто вам хочется рисовать мой подбородок или мои уши, – возразила она, неосознанно повторяя слова, которые несколько недель назад произнес Калдервелл, – я всего лишь еще одно «Лицо девушки».
– Билли, вы единственное для меня «Лицо девушки», – с неожиданной нежностью ответил она.
– Нет-нет, – встревожилась Билли, – на самом деле это не так. Вы просто это воображаете. Этого не может быть!
– Но это так, моя милая. Мне кажется, я полюбил вас в тот вечер, когда увидел ваше очаровательное испуганное лицо рядом с мерзкой улыбочкой Сивера. Билли, я больше никогда нигде не бывал с
