Сердце Гарольда болезненно сжалось, он похолодел. Что-то в интонации Леонарда, в его несомненной уверенности подсказывало, что он говорит правду. Каким бы пьяным он ни был, он явно отдавал отчет в своих словах. Однако несмотря на окрепшее и ужасающее его самого ощущение искренности сказанного, Гарольд мог отозваться лишь возгласом отрицания:
– Лжец!
– Я не лжец! – парировал тот, возмущенный тем, что ему не верят, хотя он говорит самую настоящую правду. – Сегодня на холме, там, за домом, она попросила меня жениться на ней. Я пришел туда по ее же собственной просьбе. Вот так! И я докажу тебе. Читай сам!
И с этими словами Леонард извлек из кармана злополучное письмо с приглашением и протянул его Гарольду, рука которого дрогнула, когда он брал конверт. К этому времени он почти отпустил вожжи, и лошадь шла совсем тихо. Даже в ярком свете полной луны прочитать текст было трудно. Гарольд склонился над письмом, поднося его к фонарю, закрепленному на облучке. Удержать вожжи, раскрыть конверт и держать бумагу рядом с фонарем – одновременно сделать все это ему никак не удавалось. Убедившись, что почерк на конверте принадлежит Стивен, он в досаде вернул письмо Леонарду.
– Открой его! Прочитай! Ты должен сделать это, должен! – воскликнул Леонард. – Ты назвал меня лжецом, так прочитай теперь доказательство того, что это не так. Если ты не сделаешь это, я попрошу Стивен, чтобы она сама тебе все подтвердила!
Гарольд представил себе, как мучительно может быть для Стивен участвовать в таком споре. Он не мог допустить, чтобы любой поворот его конфликта с Леонардом мог ранить ее… Нет, если узнавать правду, то не такой ценой! Он вынул листок из конверта, поднес его к фонарю. Письмо трепетало в его дрожащей от волнения и усилий руке. В мутноватом взоре Леонарда мелькнуло злорадство – ему доставляло удовольствие откровенное страдание Гарольда. Тот посмел его оскорблять, называть скотиной и лжецом, так пусть получит за это! Пусть проглотит свои слова!
Однако по мере чтения лицо Гарольда прояснялось.
– Да ты просто негодяй! – рассерженно бросил он. – Это письмо – всего лишь вежливое послание молодой девушки давнему приятелю, она обращается с самой заурядной просьбой о встрече. А ты превратил это в предложение о браке? Позор!
Гарольд говорил это, не возвращая письмо, хотя Леонард протянул уже руку, чтобы забрать его. В глазах пьяного мелькнули опасные искры. Он понимал, что разговор зашел слишком далеко, знал, как отреагировал бы его отец, узнай он все от Гарольда и в невыгодном свете. Кроме того, в глубине души он все же испытывал легкие уколы совести. А в ярости Гарольда, в его внезапной озабоченности Леонард уловил то чувство, что таилось за внешней сдержанностью: ревность, вызванную истинной любовью. Леонард постепенно трезвел, и это помогало ему мыслить яснее.
– Верни мне письмо! – заявил он решительно.
– Подожди! – Гарольд снова поднес листок ближе к фонарю. – Это не к спеху. Сперва возьми свои слова назад.
– Какие слова?
– Главную ложь, сказанную тобой: что мисс Норманн просила жениться на ней.
Леонард осознавал, что силой он не сможет отобрать бумагу у Гарольда – тот заведомо крепче и трезвее; однако в душе его закипал холодный гнев, злость нарастала, так что интонация его изменилась, обретая нечто змеиное – медленное и свистящее. Опьянение окончательно прошло, смытое волной ненависти и ледяной страсти.
– Я сказал правду. Богом клянусь, все так и случилось! Письмо, которое ты присвоил и не желаешь возвращать, служит доказательством того, что я пришел на встречу по ее собственному приглашению, и Честер-хилл выбрала она сама. Когда я пришел туда, она меня уже ждала. Сначала она заговорила о постройке там небольшого дома, и я даже не понял, к чему она клонит…
Он говорил с таким торжеством, с такой несомненной убежденностью, что Гарольд чувствовал, что все это правда, а потому не выдержал и прервал Леонарда:
– Остановись! – прорычал он. – Не хочу выслушивать все это. Не хочу даже знать.
Гарольд закрыл лицо руками и застонал. Если бы рассказчик был совершенно незнакомым человеком, ему грозила бы скорая смерть от удушения, но Гарольд был знаком с Леонардом с детских лет и не мог отрицать, что тот дружил со Стивен. Приходилось с горечью признать, что он говорит правду.
Мстительный огонь в глазах Леонарда стал ярче. Теперь он напоминал змею, готовую броситься и укусить намеченную жертву. И в этом юноша приобрел уже некоторый опыт.
– Я не намерен останавливаться, – медленно и весомо произнес он. – Я собираюсь продолжить и рассказать тебе все, как оно было, все, что я сочту нужным. Ты назвал меня лжецом – дважды! Ты обзывал меня и другими гнусными словами. А сейчас выслушай правду, полную правду, ничего кроме правды. И если ты не захочешь выслушать меня, найдется кто-нибудь такой, кто захочет.
Гарольд снова сдавленно простонал, и Леонард уже не мог скрывать своего наслаждения от унижения противника, на лице его появилась издевательская усмешка. Он чувствовал, что силы его крепнут и власть над Гарольдом растет. И он продолжил свое повествование с холодной и расчетливой злобой, инстинктивно выбирая такую версию правды и представляя ее в таких словах и выражениях, которые могли сильнее всего ранить слушателя. Сердце Гарольда леденело – в самом прямом смысле слова, ему казалось, что кровь по сосудам течет медленнее, а тело цепенеет.
– Не стану описывать тебе ее прелестное смущение и то, как дрожал голос, когда она умоляла меня, как она краснела, как сбивчива была ее речь. Даже я, имеющий опыт общения с женщинами и их милыми уловками, страстями и вспышками эмоций, со всей их непредсказуемостью, не сразу понял, к чему она клонит. Наконец, она совершенно прямо заявила, что станет мне преданной женой, если я соглашусь взять ее!
Гарольд не сказал в ответ ни слова, ему казалось, что еще чуть-чуть, и от боли он не сможет удержаться на месте, руки его опустились. А Леонард после короткой паузы продолжал:
– Вот это произошло этим утром на вершине Честер-хилл, под сенью деревьев. Там, где Стивен Норманн назначила мне встречу. И все мои слова – чистая правда. Не веришь – поговори со Стивен сам. С моей Стивен! – добавил он, нанося последний удар, с удовлетворением наблюдая, как побледнел Гарольд; потом резко и грубо бросил: – А теперь отдай мне письмо!
В это мгновение Гарольд был погружен в раздумья. Он желал Стивен лишь добра, безопасности, счастья, и теперь мысли его путались, неслись вскачь, разбегались в противоположные стороны. Сам тон Леонарда, его неприкрытая злость и пренебрежение к той, кого Гарольд боготворил, представлялись ему очевидной угрозой для Стивен – прямой и непосредственной. Инстинкты, управлявшие Гарольдом исподволь, работали, словно стрелка компаса, неуклонно указывая ему главное, верное направление – интересы Стивен. Что бы ни говорил теперь его спутник, мысли Гарольда лихорадочно оценивали его тон, выражение лица, и итоги казались весьма неутешительными.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
