понимаете?
Она покивала опустила глаза вниз и перелистнула страничку календаря. Так, надо переходить к чему-то более интересному.
— Я все обдумал и решил, что хотел поступать в театральный, только из-за отца, — сказал я. — А сам же я не склонен к мечтам засветиться на голубом экране. Я выбрал журналистику. Поступил безо всякой помощи. А когда меня распределили в Новокиневск, отец снова хотел вмешаться. Потому что считает, что уезжать из Москвы — это безумие какое-то. А я наоборот считаю, что этот жизненный опыт мне необходим. В общем, мы сошлись на том, что я делаю, как считаю нужным, а он приедет проконтролировать, что со мной все в порядке. Я пытался спорить, но без толку. Понимаете теперь, как мне важно показать, что у меня здесь все в порядке? Вы же знаете, что остальные общежития лучше приличным людям не показывать, да? Поэтому для меня так важно жить именно здесь. Потому что вы превратили его почти в настоящий дворец. Подождите, не возражайте! Мой отец приедет через месяц. Может быть, вы все-таки найдете хоть одну захудаленькую кровать, а? А потом, когда я отчитаюсь о том, что у меня все хорошо, то… Понимаете, после смерти матери, он решил, что отвечает за меня гораздо больше, чем мне бы этого хотелось.
Хоп! Высокая прическа дрогнула. В глазах богини ключей от всех дверей не просто загорелся, а прямо-таки вспыхнул нешуточный интерес.
— Со своей стороны я не могу вам пообещать никаких ценных подарков, я пока еще только молодой специалист, — я преданно посмотрел ей в глаза и молитвенно сложил руки. — Но вы можете распоряжаться мной, как пожелаете. Я могу двигать мебель, носить тяжелые вещи, да даже сортиры драить, если вдруг потребуется!
— Хм… — она выдвинула ящик стола и достала толстую конторскую книгу. — Когда, вы говорите, ваш отец приезжает?
— Примерно через месяц, — сказал я. — У него будут натурные съемки на озере Светлом, они начинаются двадцать пятого декабря, и где-то за пару дней он приедет в Новокиневск со своим ассистентом. Чтобы… Ой, ну это рабочие вопросы. Так вы мне поможете?
— Сейчас посмотрим, что мы можем сделать, — задумчиво проговорила она, листая журнал. Безымянный палец ее правой руки украшал только блестящий красным лаком ноготок. — Думаю, что у меня есть один вариант… В виде исключения. Только до Нового года.
— Вы просто ангел, Анна Аркадьевна! — просиял я.
— Давайте ваш паспорт, — она посмотрела на меня. От ее потеплевшего взгляда я сам чуть не растаял. Понятно, что эта страсть предназначалась не мне, а моему загадочному отцу, которого я на ходу выдумал.
— Вот он, пожалуйста! — я положил краснокожую книжечку на стол, а сверху — ордер. Я готовился рассказать еще одну историю, которая объяснит, почему в моем паспорте вместо прописки на какой-нибудь Садовой или, там, улице имени академика Королева имеется только пустая страница, но она ничего об этом не спросила.
— Вот с этой справкой вам нужно будет зайти в паспортный стол на Восточной. Знаете, где это?
— Найду, — покивал я, переводя дух. Если мой профессиональный опыт чему-то и учит, так это навыку выдумывать на ходу всякую затейливую ложь. Конечно, я мог был полностью в своем праве и мог бы надавить на Анну Аркадьевну, пригрозив, что натравлю на нее и ее шалман все разновидности проверок на предмет злоупотребления служебным положением. И она бы, скорее всего, тоже сдалась. Вот только коменданта лучше иметь в друзьях, а не во врагах. Так что шантаж я оставил на самый крайний случай. Которого, к счастью, не произошло.
Следующие полчаса я потратил на общение с кастеляншей на предмет постельного белья и дубликата ключей. Ну и по ходу дела я задавал вопросы о том, как здесь все устроено.
На самом деле, не очень удобно, конечно. Это была общага коридорного типа с двумя туалетами на этаже. А постирочная-помывочная на всех общая, в подвале. Здоровенная темная душевая с множеством леек из потолка. По вторникам, четвергам и субботам принимать душ и стирать дозволялось только женщинам, а по средам, пятницам и воскресеньям — только мужчинам. В понедельник — санитарный день.
Я закрыл дверь и поставил сумку на пол. Огляделся. Никого из моих трех соседей дома не было. Логично, рабочий день же еще. В комнате на четыре кровати царил порядок и бардак одновременно. Три кровати были явно заняты, а на четвертой, поверх матраса, были свалены всякие шмотки. Большой обеденный стол использовался скорее как верстак — в крышке прикручены тиски, а под столом — ящик с инструментами и картонная коробка с каким-то хламом. Длинный шкаф на четыре дверцы был встроен в стену, примыкающую к двери. На книжной полке сиротливо стоял томик Артура Конан Дойля.
Ну что ж… Хоум, свит хоум.
Трогать вещи и лезть в шкаф я пока что не стал, которая кровать моя, было понятно невооруженным взглядом. Я сложил стопку влажноватого постельного белья на один из стульев, прошелся взад-вперед по скудно обставленному жилищу. Штор никаких на окне на было. Четвертый этаж, зачем? С улицы же не заглянешь… Дернул за чертика из капельницы на окне.
Перевел дух. По моим ощущениям было уже часа три-четыре. Значит у меня есть как минимум пара часов в одиночестве. Как раз время на то, чтобы перевести дух и подумать.
Меня ни капельки не волновало то, что я наврал комендантше с три короба. Во-первых, месяц — это довольно много, за это время можно будет или найти более пристойный вариант проживания, или договориться с кем-нибудь, чтобы он изобразил дружественный визит моего отца в новокиневскую рабочую общагу. Или… Я мечтательно улыбнулся и облизнул губы. Представил, как моя рука скользит по обольстительным изгибам тела комендантши…
Так, стоп. Это все, конечно, хорошо и приятно, но есть кое-что, с чем я хотел бы разобраться без лишних глаз.
Я вжикнул молнией сумки, запустил руку в ее мягкое чрево и нашарил там свою записную книжку.
Пролистал страницы для начала бегло. Ага, несколько списков имен и телефонов. По какому принципу — непонятно. Страница, на странице сверху какая-то закорючка, смутно знакомая. А потом без всяких там алфавитных порядков имя и телефон. Всего в блокноте таких списков было шесть. Из одного пара имен были вычеркнуты. Телефоны семизначные, московские. Закорючки… Вроде я видел уже такие где-то. В памяти всплыла картинка какого-то судебного заседания, на котором я скучал и заглядывал через плечо женщины. Которая как раз такими вот закорючками и писала.
А, я понял. Это стенографические знаки! Правда,
