Монстр не упал сразу. С утробным, вибрирующим урчанием, которое пробрало меня до самых костей — будто кто-то включил басовую колонку на полную мощность прямо внутри черепа, — он рванул когтями по бетону, оставив глубокие борозды. Но сил на полноценный рывок не хватило. На последних волевых он ещё попытался ползти и при этом продолжал урчать.
Этот звук — низкий, дрожащий, словно предупреждение из ада, — мне теперь не забыть до конца своих дней. Лишь бы конец наступил не завтра.
Я выстрелил ещё раз. Одиночная пуля вошла в основание черепа, и тварь, наконец, рухнула, дёрнувшись в последний раз. Тишина вернулась, но длилась она недолго. Я только успел подумать, что меня пронесло, как вдруг со всех сторон двора начали сходиться заражённые. Их было много, слишком много. Большинство двигалось медленно, рваными, судорожными движениями, шаркая ногами по асфальту, словно марионетки с обрезанными нитями. Их головы безвольно болтались на шеях, руки висели плетьми, но глаза…
Глаза выдавали голод. Это были не мёртвые, как в фильмах про классику зомби. Нет, эти твари были живыми, просто их человечность выгорела дотла, оставив лишь оболочку, движимую инстинктами. У многих из них были полные штаны известной субстанции — покушать они любили, а вот то, что необходимо снимать штаны перед тем, как погадить, где-то забыли. Полагаю, запах был соответствующим. Хорошо, что он не доходил на крышу.
Но хуже всего были другие. Шестеро без штанов и белья, с кожей, покрытой серыми пятнами и коркой грязи, бежали к трупу твари, которую я только что завалил. Их ногти, утолщённые почти как когти, блестели в свете странной луны, и я не сомневался, что ими можно разорвать плоть не хуже ножа. Двигались они быстро, отрывисто, почти по-звериному.
Но самое поганое — держались они вместе. Стайно, как волки. Только были при этом куда уродливее. Добравшись до остатков монстра, они долго не решались подойти ближе. Их морды, если можно так назвать эти перекошенные лица с начавшими разрастаться челюстями, дёргались в нервных тиках, будто твари чуяли что-то неладное. Будто опасались даже мёртвого монстра.
Но голод, в конечном итоге, пересилил страх. Один из шестёрки, самый крупный, с выпирающими рёбрами и позвоночником, который топорщился под кожей, первым вгрызся в труп, отрывая куски плоти. Остальные присоединились с секундной задержкой. Они урчали, толкались, но, вопреки ожиданиям, не устраивали между собой драк. Да, действовали они тоже как настоящая стая.
Следом за шустрыми и стайными подтянулись медленные «зомби». Их было намного больше, и голод тоже нёс их к страшному пиршеству. Но подходить к быстрым они не решались. Мялись на расстоянии, переминаясь с ноги на ногу, и их шаркающие шаги звучали как шорох листьев по асфальту. Их взгляды, пустые и голодные, скользили по останкам монстра, но страх перед стаей шустряков держал их на месте. Будто бы они понимали, что их просто разорвут, если они сунутся к еде.
Я лежал, затаив дыхание, ствол автомата всё ещё был направлен вниз. Внутри всё кипело от смеси опасений, брезгливости и отвращения. Это был не просто кошмар. Это был новый мир, где человечество, кажется, перестало находиться наверху пищевой пирамиды. Остались только твари, жрущие нас, пока везунчики вроде меня и Марго пытаются дожить до утра.
В этот момент пришло понимание — если я хочу выжить, мне придётся стать таким же хищником. Или даже хуже. Не в том смысле, что мне нужно будет жрать мясо, а в том, что выживание теперь, похоже, стало моей основной работой с ненормированным графиком.
Как ни странно, мысль не вызвала ни отвращения, ни сопротивления — словно где-то внутри я уже был готов к этому.
Автомат был наготове, но палец на спусковом крючке застыл. Открывать огонь не хотелось до последнего. Мне хватило когнитивных способностей, чтобы сообразить, что каждый выстрел — это шум, а шум — это лишние гости.
Шустрые твари, доев остатки монстра, начали проявлять интерес к домам. Их движения стали резче, головы задёргались из стороны в сторону. Самый крупный из них — с выпирающими рёбрами и позвоночником, — которого я мысленно окрестил вожаком, направился к подъезду дома напротив. Его походка была уверенной, но звериной — он двигался на полусогнутых ногах, словно готовый в любой момент рвануть бегом. Как только он скрылся в темноте подъезда, оттуда донеслись характерные звуки людоедской трапезы. Утробное рычание, треск чего-то ломающегося и короткий, оборвавшийся человеческий крик стал последним аккордом в этой симфонии. Я увидел, как из окон первого этажа вылетели осколки стекла, а тени внутри задвигались с хаотичной скоростью. Эти твари не просто жрали — они охотились.
Медленные заражённые, которых было куда больше, начали потихоньку расходиться. Их шаркающие шаги стали тише, но полностью так и не исчезли. «Зомби» не расходились далеко, а занимали стратегические точки по периметру двора — у разбитых машин, рядом с мусорными баками, у входов в соседние подъезды. А потом просто стояли, ритмично раскачиваясь с пятки на носок, будто какие-то сломанные метрономы. Их головы болтались, но глаза, пустые и голодные, внимательно следили за любым движением. Я понял это, когда из подвала одного из домов внезапно выскочил кот. Серый, тощий, с ободранным ухом. Бедолага, наверное, думал, что сможет прошмыгнуть незамеченным, но стоило ему только появиться, как ближайший медленный заражённый резко дёрнулся в его сторону, издав хриплое и булькающее урчание.
Кот рванул к дереву, но из тени ближайшего подъезда выскочила одна из шустрых тварей. Она двигалась с нечеловеческой скоростью, то и дело отталкиваясь руками от земли, как обезьяна. Кот успел взлететь на нижнюю ветку старой трухлявой осины, но тварь не отстала и, встав у дерева, стала тянуться к коту когтями. Её движения были резкими, почти судорожными, но точными. Кот, жалобно и громко мяукая, забрался выше, а тварь, не сумев залезть, осталась кружить вокруг дерева, то и дело бросаясь на ствол от досады.
