правительницы – всемудрой и всемогущей Жизни.
Иллюзии гибнут – Идея пребывает…
(Вечер).
6‑го августа.
Тайга. Проезжаем тайгу у Нижнеудинска. В открытое окно смотрит хмурый лес: сосны, лиственницы, березы. Моросит легкий дождичек. Хорошо. Благодать… Стога сена только-что собранного… Две лошаденки у костра… Косари… Белый ковер ромашек… Розовые цветы, нарядные… Быстро мелькают деревья… Сибирь.
Вчера, поздно вечером, когда поезд почему-то задержался на станции, вышел в поле. Светил молодой месяц, было тепло, пахло землей, зеленью, полынью, за станцией пели песню – настоящую деревенскую песню…
Этот вязкий, горький запах полыни – точно горькие думы земли… В них не меньше прелести и, пожалуй, больше подлинности, чем в ее салонных комплиментах – розах, резеде, гелиотропах… Ведь у нее, старой, есть чему задуматься, есть чего пожалеть…
И так хочется вдыхать этот густой, шершавый аромат – словно разгадываешь в нем «печаль полей», приобщаешься к ней, – и в этом запахе, и в этой тянущейся песне глубже постигаешь и себя, и землю, и русскую судьбу…
Едем быстро, плывет бесконечный лес. Нет ему, кажется, конца-краю… Азия.
Возмущается сосед-француз:
– У вас столько земли, и какая земля! Займитесь же ею! А вы вместо этого все мечтаете о том, как бы осчастливить других… Или – je demande mille pardons – пускаетесь в авантюры, хватаясь за Корею, как царь, или за Монголию, как нынешнее ваше правительство. Ho-la-la!..
Что ему сказать, —
Умом России не понять.
Он этого не поймет. Он приятен, умен, интеллигентен. Чисто моется, гладко бреется. Пахнет от него одеколоном и мылом. Это очень хорошо, и нам до этого еще далеко. Но… где-ж понять ему, что ему России не понять?
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный…
Вот сейчас сидит напротив и читает по-французски Оссендовского «Боги, люди, звери». Захватил с собою из Парижа, дабы лучше проникнуться русской экзотикой. Беседуем. Я больше слушаю, любезно расспрашиваю, помалкиваю.
– Нет, серьезно, если вы не хотите потерять последних симпатий во Франции, обуздайте Третий Интернационал. Я это говорю всем моим русским друзьям. Я это от всей души сказал и a monsieur le ministre (Семашке). Кстати, какой он достойный человек, brave homme! Et il aime sa patrie. Я убедился в Москве, как много он сделал для своей родины.
И снова, возвращаясь к Франции:
– Вы не можете себе представить, как смешен этот Дорио с мароккскими своими выступлениями. Конечно, у нас свобода, пусть себе выбалтывается… Но все же ca nous embete enfin… А у вас – такие пространства, такие богатства!..
Он много и резонно говорит о Дорио, о том, как вся нация против него и против Кашена, как их не боятся, как над ними смеются, как хороша жизнь во Франции, как легко преодолимы финансовые затруднения, – а за всеми этими храбрыми словами чувствуется непрерывно какая-то глухая, глубокая тревога, душевная дрожь, и кажется, что в глазах его вот-вот промелькнет стихийный, смертный ужас. Вспоминается почему-то блоковское, —
И старый мир, как пес паршивый,
Стоит за ним, поджавши хвост…
И в его взглядах на плывущие целины, на тайгу в ее дикой красе, на просторы – чудится («иль это только снится мне?») бессильная, безнадежная, жадная зависть умирающего старика к юной жизни, к молодости, сильной уже одним тем, что перед нею – будущее. Конечно, я не делюсь с ним этими мыслями-снами…
– Прекрасная страна. Вам хватит тут работы на сотни лет!..
Хватит. И это главное. Нет исчерпанности. Нет, правда, «святых камней», но зато есть святой огонь. Россия вся – в порыве к будущему, вся im Werden. Этого не может, думаю, не чувствовать всякий, кто побывает в ней.
Но, быть-может, именно потому, что она «устремлена в будущее» и «грядущего взыскует», – так много изъянов, так мало устойчивого равновесия в ее настоящем. Она «смотрит вдаль», любит «дальнее», – и «ближнее» страдает, ближнее в беспокойстве. Пронизанной «Логосом», словно ей еще чужд «здравый смысл», —
…Но тебе сыздетства были любы —
По лесам глубоких скитов срубы.
По степям кочевья без дорог,
Вольные раздолья да вериги,
Самозванцы, воры да расстриги,
Соловьиный посвист да острог.
Вспоминается Достоевский:
– Нужно быть, действительно, великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла.
И еще:
– Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам одним его разрешить без немцев и без труда.
Труд будет. Труд идет уже. Приходит, как мы видели, и трезвость, т.-е. тот же «здравый смысл». Все дело в том, чтобы «устоять» против него, даже и усвоив, претворив его в себя. А вот понадобятся ли немцы, пока неясно. Шпенглер уже пытается разрешить русское «недоразумение». Но неожиданно решает его в том смысле, что оно само разрешит себя, без немцев, безо всякой Европы.
Опять «диалектика»: труд – и «недоразумение», здравый смысл – и «Логос», вериги – и расстриги, немцы – и Шпенглер. Лучше всего, впрочем, этой русской диалектике учиться не у Гегеля, а у Достоевского, Тютчева, отчасти Соловьева, Леонтьева…
Сильна ты нездешней мерой,
Нездешней страстью чиста,
Неутоленной верой
Твои запеклись уста.
Этот тихий гимн, похожий на молитву, навевают в открытое окно деревья, сибирская глушь, московские воспоминания, русский воздух.
…Попробуй, объясни это моему уважаемому спутнику. Пожмет плечами, ну, снисходительно и вежливо улыбнется. Умный, воспитанный человек.
Однако, ведь и он чувствует, что перед ним – «юный мир», который разумом он считает низшим, но который подсознательно ощущается им, как нечто темное, могучее, жуткое, азиатское… и вместе с тем неотвратимо идущее на смену многому, что так дорого его душе… И нам тоже дорого… Но…
В самом деле, —
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?..
(День. Разгуливается).
Ну, а теперь о людях «нашего круга» в Москве. Разыскал многих, наговорился вдоволь. Конечно, легче всего было вникнуть в настроения именно интеллигенции, спецовских кругов, также «попутчиков».
Среди этих последних, естественно, интересовался сменовеховцами. Хотелось ближе узнать западный сменовехизм, с которым моя литературная деятельность была связана, особенно вначале, рядом нитей: меня ведь тоже называют сменовеховцем.
Как и опасался, впечатление весьма плачевное. Познакомился непосредственно и очень обстоятельно с историей течения, его внутренними пружинами и внешними проявлениями, его эволюцией, похожей на вырождение. Печальная, нескладная картина. Несомненно, вначале перспективы сменовехизма были достаточно благоприятны и почва для него достаточно благодарна. Пражский сборник всерьез всколыхнул эмиграцию, довольно
