1963) пишет в своей книге, что, когда женщин, рожденных уже в ХХ веке, просили рассказать о своей семье, они начинали говорить о родителях или предках мужа.
Героинь, сохранивших после замужества волю, в фольклорном пространстве не слишком много, и они обращают на себя внимание. Царевна-лягушка, Марья-царевна, жена Андрея-стрелка – все они могут обернуться белыми лебедями или другими птицами и улететь от мужа или из его дома в случае, когда был нарушен какой-либо запрет или им угрожает опасность.
Русской валькирией называют Авдотью (по другим вариантам – Марию), жену Михайлы Потыка из былины «Михайло Потык». Во-первых, Авдотья Лебедь Белая сама выбирает себе мужа. Она напрямую говорит Потыку: «Возьми меня в замужество»[177], что для героини патриархального периода немыслимо и осудительно. В одном из вариантов былины она, будучи уже замужней, уходит с Кащеем.
Во-вторых, в былине они равноценные в социальном плане личности. Когда умирает Авдотья, то Михайлу Потыка, как и сговаривались ранее супруги, хоронят вместе с ней – с конем, вооружением и пищей на какое-то время, а подобное было характерно исключительно для мужских захоронений. Авдотья настолько отличается от других женщин своего окружения, что ее называет хитрой сам князь Владимир.
Для сравнения можно взять былину о Дунае, где герой убивает беременную жену только потому, что она лучше стреляла из лука, нежели он сам. Его не останавливают ее просьбы сохранить ей жизнь ради будущего ребенка. Безусловно, Дунай знал, что Настасья – «преудалая поляница», воительница, превосходящая его в умении сражаться, и только случайность дала ему шанс одержать победу над ней, после чего она выбирала между смертью и замужеством. Но в браке все ее действия заведомо считались подконтрольными супругу.
Есть и другие мифологические персонажи – вилы, которые также близки образу валькирии. Хоть они и не всегда воинственны, но их воля не сломлена.
В отличие от обрядовой свадебной песни и поздних былин, где дается патриархальное понимание женской Доли, миф опирается на более древние устои, при которых женщина могла быть воинственной. И именно в мифах образ Бабы Яги – жрицы, проводящей обряды перехода, – сливается с образом Бабы Яги – воительницы. Одним из первых об этом написал Александр Потебня, опираясь на схожесть Бабы Яги с Перхтой и с фрау Холле.
Напрямую со смертью и с дохристианским пониманием рая связаны девы-валькирии из скандинавской мифологии, собиравшие на поле боя души достойных воинов. Они изображались либо лебедями, либо девушками в шлемах, украшенных лебедиными крыльями. Во время битвы они ткут ткань брани.
Валькирии. Картина Элизабет Йерихау-Бауман.
Elisabeth Jerichau Baumann. Valkyrier / SMK Open
Считалось, что в мирные дни простые смертные могут их увидеть купающимися в озерах. Если же при этом мужчина похитит лебединую сорочку валькирии или ее кольцо, то он сможет таким образом вынудить ее выйти за него замуж[178].
У датского хрониста Саксона Грамматика (ок. 1150 – после 1208) есть заметка, что одна из валькирий зовется Сванхвит (от сканд. svan – «лебедь», hvit – «белый»). Сходны с валькириями и женщины-лебеди, населяющие загробный мир Сид, о которых говорят предания Ирландии и Бретани. Отсюда же известные по средневековым легендам погребальные ладьи в виде лебедя[179].
Кельтские источники дают начало средневековым преданиям о рыцаре с лебедем, который может оказаться либо его прародителем, либо братом, либо соперником. Это цикл, начинающийся с «Рождения Рыцаря Лебедя» и завершающийся историей «Конец Элиаса». Дева-лебедь выходит замуж за короля, но их детей злодейка превращает в лебедей – этот сюжет был известен за много веков до того, как Андерсен написал своих «Диких лебедей». В ирландских сагах эти белоснежные птицы постоянно упоминаются как существа, прилетевшие из иного мира[180].
В описанных примерах девы-лебеди сталкиваются с людским коварством, но время и судьба все расставляют по своим местам. В истории об Элиасе (Гелиасе) чудесные дети обретают кров, а затем возвращаются домой, их мать оправдывают и спасают от казни, а бабку, наоборот, наказывают за подмену. Что касается валькирий, то с приходом христианства они становятся уже не частью легендарных сказаний, а героинями баллад, которые носят лебединое оперение не по своей воле, а будучи заколдованными смертными девушками. Так ход истории дает новое понимание старых образов. А на женские судьбы в легендах и балладах уже влияют новые нормы справедливости и закона, а не одно только волеизъявление героини.
В сказке о Царевне-лягушке ее имя уже названо, что еще раз указывает на успешно пройденную инициацию. Она по своей воле выходит замуж, а потом покидает супруга. Ее воля и Доля неразделимы, ведь именно она принимает в сюжете судьбоносные решения.
Выбрав свою Долю, Иван-царевич ищет жену, тем самым разделяя ее судьбу, а Царевна-лягушка через некоторое время даже собирается выйти замуж повторно, так как его поиски затянулись – он слишком долго находился в пути…
И даже здесь он непохож на героев, которые оказываются на свадьбе собственной жены. Ведь те всегда возвращаются к себе домой, а царевич вынужден покинуть родное царство, но, как мы видим, супруга для него важнее статуса.
Баба Яга в лягушачьей шкуре
Наиболее популярным вариантом сказки стала та, в которой Иван-царевич, желая вернуть лягушку, ищет Кощееву смерть. Но тот не является соперником Ивану, как доказывает Софья Агранович: он отец Царевны-лягушки, которого она превзошла в магических умениях. Так что Кощей, естественно, не претендует на ее руку и сердце; а не отпускает он ее лишь для того, чтобы продлить срок своего царствования.
Напрямую о каком-то родстве Царевны-лягушки и Кощея не говорится ни в одном из сюжетов. Сказана только одна фраза – о том, что героиня уродилась «мудренее своего отца», то есть была более талантливой волшебницей, выражаясь современным языком.
Что же роднит ее с Кощеем? Вероятнее всего, это некое духовное родство, принадлежность к чародейству: они оба умеют совершать магические действия. Их колдовство также может быть направлено не только во благо, но и во вред (как неправильные подсказки старшим царским невесткам). К тому же по сюжету Царевна-лягушка оборачивается лебедем, который является перелетной птицей, а они в понимании славян улетали на зиму в вырий/ирий – обитель мертвых, которой и правит Кощей. Он, исходя из этих соображений, не ищет брака с Царевной-лягушкой, а хочет, чтобы она оставалась в его царстве, давая тому процветание[181].
Однако наиболее интересным в контексте женской инициации можно назвать сюжет, где герой ищет любви и расположения Царевны-лягушки. Карта его поисков примерно та же: многоярусная «матрешка», где одно находится в другом. Как и Кощей, царевна сама прячет то, что для нее представляет наибольшую ценность. И знает об этом, кроме нее самой, только ее мать, хотя мы можем лишь догадываться, родная ли она или названая.
Так мы подходим к тем версиям сказки о Царевне-лягушке, в которых кажется, что Бабы Яги в сюжете нет. Но на самом деле это не так. По мнению Агранович, Баба Яга – это любая посвященная в тайны бытия женщина, прошедшая специализированную инициацию. Следовательно, Царевна-лягушка – сама по себе тоже Баба Яга. И в финале сказки № 268 сборника Афанасьева ее схожесть с этим персонажем максимальна.
Иван-царевич доходит до избушки, в которой живет вещая старушка, назвавшаяся матерью лягушки. Она указывает, где за морем найти камень с заточённой в него уткой, в которой есть волшебное яичко. Когда герой его приносит, старушка на этом яичке замешивает тесто и печет пышечку, а съев эту пышечку, лягушка узнаёт мужа и теряет желание его «разорвать».
Явление царевны здесь необычно: «Прилетела лягушка, железным пихтелем стучит и говорит: “Фу! Русским духом пахнет…”». Пихтель – большой пест – обычный атрибут Бабы Яги, да и сама фраза принадлежит именно ей.
Ивана-царевича спасли лишь подсказки старушки, которая указала, где за морем найти камень с заточённой в него уткой, в которой есть волшебное яичко.
В другой версии Бабы Яги целых три и царевна поддерживает отношения с ними всеми. Младшая из них говорит Ивану-царевичу, что жена его у нее
