У шевалье на боку висел охотничий нож; взревев от обиды, де Куртемон схватился за рукоятку. Но не успел он вынуть нож из ножен даже наполовину, как Друэ выхватил из кармана пистолет и, приставив к груди шевалье, сказал:
— Сударь, я мог бы пристрелить вас как бешеную собаку, и это было бы справедливо, ибо обидчики вы, и двести человек свидетели тому, как вы первые нас оскорбили; однако еще не пришло время, когда каждому воздастся по заслугам. Поэтому поезжайте своей дорогой, и пусть все останется между нами как есть.
— Ну нет, черт возьми! — воскликнул г-н де Мальми. — По-моему, это было бы слишком просто. В назидание вам необходимо, чтобы все было иначе.
И, снова замахнувшись хлыстом, он пошел на г-на Друэ. Тот отпрыгнул в сторону, вскочил на стол и голосом, слышным даже в глубине площади Латри, крикнул:
— Ко мне, гвардейцы Сент-Мену!
На призыв откликнулась сотня голосов. Неудержимый поток людей, подобный морской волне, прихлынул к нам и мгновенно захлестнул шестерых дворян. Каждый гвардеец схватил первое попавшееся оружие — кто вилы, кто ружье — и явно был готов исполнить первый же приказ своего командира. Гвардейцы уже знали о причине драки и горели решимостью покончить с извечной распрей дворянства с народом и буржуазией (в конечном счете буржуа — кто раньше, кто позже — тоже вышли из народа).
Молодые аристократы прекрасно поняли, что борьба бесполезна.
— Что ж! Сила на вашей стороне! — воскликнул виконт. — Убейте нас так же, как ваши парижские друзья прикончили де Лонэ, Фуллона и Бертье.
— Наши друзья допустили ошибку, убив де Лонэ, Фуллона и Бертье, если учесть, что трое этих мерзавцев заслуживали смерти только от руки палача; но, ничего не поделаешь, народ так долго требовал справедливости, а ему в ней отказывали, что нет ничего удивительного, если он сам ее добился, когда появилась возможность. Однако поскольку вы, господа, не тюремщики, как де Лонэ, не спекулянты, создающие голод, как Фуллон и Бертье, то заслуживаете не смерти, а всего лишь урока; позвольте преподать его вам.
— Что еще за урок?! — дрожа от злости, вскричали молодые люди.
— Да, урок, хотя это, господа, будет урок доброты, а не злобы. Сегодня — день братства. Если вы наши братья, почему бы вам не присоединиться к нашему празднику? Забудем об этом злосчастном случае, поссорившем нас на несколько минут, спишем на счет злой богини, именуемой богиней Раздора, те недобрые слова, какими мы обменялись. Как видите, столы накрыты; садитесь с нами, мы отведем вам лучшие места. И первый, кто не проявит к вам должного уважения, будет изгнан из наших рядов как недостойный нашего общества. Вы согласны со мной, друзья мои? — спросил Друэ, обращаясь ко всем, кто его слушал.
— Да! Да! Согласны! — в один голос ответили все, кроме хранивших молчание молодых аристократов.
— Ну, а если мы отказываемся? — спросил кто-то из них.
— Если вы отказываетесь, если вы приехали в город по частному делу или для развлечения и поэтому не хотите оказать нам любезность сесть с нами за стол, — ответил Друэ, — то ступайте в «Золотую руку» или в гостиницу «Великий Монарх». Обедайте в своей компании, делайте все что хотите, но в четырех стенах; дайте слово ни в чем не мешать нашему празднику, и вы вольны делать все то же, что и мы. Правильно, друзья мои? — спросил Друэ, снова обращаясь к толпе.
Ответом ему было полное согласие.
— А если мы не желаем давать слово? — спросил кто-то из молодых аристократов.
— Тогда все убедятся, что вы дурные граждане, сеете раздор и жаждете драки, и мы предложим вам отправиться туда, откуда вы приехали, предупредив, что, если вы не хотите ретироваться по доброй воле, мы будем вынуждены выпроводить вас силой.
— Браво! Браво! — закричали все собравшиеся, хотя на этот раз г-ну Друэ не пришлось спрашивать их мнения.
Виконт де Мальми испытующе посмотрел на своих спутников и, увидев, что в их глазах горят те же чувства, какие испытывает он сам, обратился к толпе:
— Господа, от имени моих спутников и от себя, сожалею, что мы не можем принять ту великую честь, какую вы нам оказываете. Еще больше сожалею о том, что мы не в состоянии дать вам слово, ибо мы пока не настолько рассудительны, чтобы с полной уверенностью сдержать его. Наконец, так как в городе у нас никаких дел нет — мы приехали сюда ради удовольствия, — мы просим вашего позволения откланяться и отправиться искать развлечений в другом месте.
— И правильно сделаете, господин виконт, — с поклоном ответил г-н Друэ, — мы вас не держим.
Потом, снова заговорив командирским тоном, что так ему шел, он приказал:
— Пропустите этих господ, и без ругани! Иначе тот, кто скажет хоть слово, будет иметь дело со мной.
Воцарилась глубочайшая тишина.
В этой тишине молодые аристократы снова сели на коней и шагом поехали по дороге, по которой галопом ворвались в город. Никто не сказал ни слова, никто не шелохнулся. Люди провожали глазами горстку всадников до тех пор, пока она не скрылась за поворотом дороги на Клермон.
Лишь после этого Друэ абсолютно спокойным, но властным голосом, распорядился:
— Лейтенант Бертран, поставьте по паре часовых у входа и выхода с каждой улицы… И пусть никто из господ не показывается в городе, пока длится праздник.
Потом, повернувшись к толпе, спросил:
— А вы как считаете, друзья мои?
— Да здравствует Друэ! Да здравствует нация! — хором отвечала толпа.
Раздалось несколько выкриков «Долой аристократов!», но они не нашли поддержки, ибо Друэ повернулся к крикунам, пригрозив им.
И праздник пошел своим чередом, как будто ничто его не нарушало.
XII
СОФИ
Я уже писал, что мою спутницу сильно взволновала моя драка с г-ном де Мальми; волнение это можно было объяснить тремя причинами: пережитым страхом за собственную жизнь, тем участием, с каким она ко мне относилась, и, вероятно, симпатией к моему противнику.
Я помнил, что папаша Жербо говорил мне о склонности дочери свысока посматривать на его верстак и о том внимании, с каким она относилась к разодетым господам, останавливавшимся в «Золотой руке»; этими прекрасными господами, без сомнения, были те люди, с кем нам недавно пришлось столкнуться.
Естественно, я тоже смотрел вслед маленькой кавалькаде до тех пор, пока она не скрылась из глаз. Оглянувшись, я заметил, что бедная девушка сидит в полуобморочном состоянии. Я снова предложил ей свою помощь; взяв мою руку, она, дрожа всем телом, оперлась на нее.
— Ох, господин Рене, как же я испугалась! — призналась Софи. — Но я так рада, что все кончилось благополучно!
