Шестьдесят тысяч лет назад в мире обитали два вида людей. Были люди льда, и были люди солнца.
Когда климат стал теплее, ледяные поля отступили. Широкую африканскую пустыню отвоевали дожди, и люди солнца двинулись на север.
Мир тогда менялся. Европейская мегафауна исчезала. Хрупкое равновесие хищник-жертва нарушилось, и самый опасный в мире хищник обнаружил, что его источник жизни испаряется в теплый воздух. Без больших стад пищи стало меньше. Крупные хищники уступили место более стройным моделям, которым для выживания требовалось меньше калорий.
Люди солнца не были сильнее, умнее или лучше людей льда. Каин не убивал своего брата Авеля. Люди снега вымерли не потому, что были недостаточно хороши. Причина была в тех костях, мускулах и мозгах. Они вымерли, потому что платить за них приходилось слишком дорого.
Но сейчас проблемы другие. Сейчас мир снова изменился. В нем опять два вида людей. Но в эту новую эпоху победу одержит не более экономичная версия человека.
* * *
Дверь лимузина захлопывается. Машина трогается. По мере того как мы подъезжаем к воротам кладбища, выкрики становятся громче. Митингующие увидели, что мы приближаемся.
В полиции сказали, что убийство Дэвида было «преступлением в состоянии аффекта». Другие сказали, что он стал «неплановой целью». Не знаю, что из этого верно. Правда умерла вместе с убийцей, когда Том разнес ему череп одним ударом кулака.
Когда мы проезжаем ворота кладбища, выкрики становятся громче. В окно ударяет снежок.
— Остановите машину! — кричу я.
Я распахиваю дверцу. Вылезаю и направляюсь к удивленному мужчине. Тот стоит, в руке у него уже готов новый комок. Я даже не знаю, что сделаю, когда подойду к нему. Я привыкла игнорировать их. Привыкла молчать в ответ.
Я даю ему пощечину. Изо всех сил.
Поначалу он настолько потрясен, что не реагирует. Я бью его снова.
На этот раз он пятится, решив, что с него хватит. Люди начинают орать на меня, и я возвращаюсь к машине. Я усаживаюсь, и водитель отъезжает.
Сын смотрит на меня, но в его глазах не страх, как я ожидала, а гнев. Гнев на толпу. Мой огромный талантливый сын… эти люди даже не представляют, что они делают. Они понятия не имеют, какую бурю на себя накликают.
Когда мы проезжаем мимо последних митингующих, я вижу высоко поднятый плакат. Они снова вопят, обнаружив, на кого могут выплеснуть ярость. На плакате только одно слово: «Сдохните!».
«Не в этот раз, — мысленно отвечаю я. — Теперь ваша очередь».
ИСКУССТВО АЛХИМИИ
Иногда, когда я заезжал к ней, Вероника уже была обнаженной. Она лежала в шезлонге, установленном на газоне возле ее дома. Ее мускулистое темнокожее тело открывалось взгляду из окон второго этажа. Она скрещивала длинные ноги и томно поднимала веки. — На тебе слишком много одежды, — так она говорила. Я садился. Проводил рукой по гладким изгибам ее тела. Сплетал свои бледные пальцы с ее пальцами. История Вероники — воплощенная история здешних мест. Металлургические комбинаты и вымирающие маленькие города-государства вокруг них — все это северо-западная Индиана, причудливая смесь ландшафтов, к которой мы привыкли. Земля невозможных контрастов. Кукурузные поля, трущобы и богатые замкнутые сообщества. Заповедники и разрастающиеся заводы.
Допустим, это модель всей остальной страны. Допустим, это модель всего мира.
В холодные дни над побережьем озера Мичиган слоятся мощные массы белого дыма, извергающегося из доменных печей. Этот дым можно увидеть и в утренние часы, когда едешь на работу по автостраде 1-90: облака поднимаются над северным горизонтом широким горным хребтом, будто мы живем в Альпах, у подножия гор. Пугающая красота.
Когда мы познакомились с Вероникой, ей исполнилось двадцать пять — всего на несколько лет меньше, чем мне. Она была ослепительно красива и разочарована в жизни. Ее дом находился на фешенебельной Ридж-роуд и стоил больше, чем я зарабатывал за пять лет. Ее соседями были врачи, адвокаты и предприниматели. С внутреннего двора, где она лежала обнаженной, просматривалась церковная колокольня — зелень окислившейся меди над далекими крышами.
История Вероники — еще и история граней. Это главная тема моих теперешних размышлений. Линия, за которой одни вещи становятся другими. Точка, в которой грань становится достаточно острой, чтобы разрезать тебя.
* * *
Возможно, мы разговаривали о ее работе. Или она болтала без умолку, пытаясь скрыть свою нервозность, не помню.
Зато я помню дождь и жужжание двигателя ее БМВ. И еще я помню, как она сказала, сворачивая на Рэндольф-стрит:
— Его зовут Войчек.
— Это имя или фамилия?
— Не знаю, так он мне представился.
На нас надвигался Чикаго. Место встречи выбирала она — это был дорогой бар, работавший до двух часов ночи. Стильный, закрытый. Люди с громкими именами иногда приводили ее сюда на деловые обеды, если, конечно, заодно пытались с ней переспать. Сюда приходили богачи, чтобы напиться в компании богачей.
— Утверждает, что поляк, — продолжала она. — Но у него не совсем польский акцент. Скорее балтийский, чем славянский.
Это заявление меня удивило — вернее, то, что она смогла уловить разницу.
— Откуда он прибыл?
— Из Украины, но я уверена, что он не может туда вернуться. У него очень длинный список бывших должностей. Разные исследовательские центры и лаборатории. Множество сожженных мостов.
— Этот парень одиночка или на кого-то работает?
— Держится независимо, но я ни в чем не уверена.
Мы повернули налево. Дождь усилился, городские огни Чикаго отражались в мокром блеске. Справа показались зеленые львы. Мы пересекали реку.
— Он носит ее с собой? — спросил я.
— Не знаю.
— Но он пообещал, что принесет ее?
— Да, — она посмотрела на меня. — Он так и сказал.
— Господи…
На ее лице, освещенном красным светом приборной доски, появилось странное выражение. Мне потребовалось какое-то время, чтобы разгадать его. А потом я понял. За все полтора года нашего знакомства я никогда прежде не видел ее испуганной.
* * *
Впервые я встретился с ней в лаборатории. Я говорю «лаборатория», и люди представляют себе белые стены и стерильные пробирки. Они заблуждаются. Я занимаюсь в основном математикой и кое-чем близким к металлургии. Все это — за стенами из толстого стекла. Я смотрю в растровый электронный микроскоп, изучаю кристаллические решетки и их причуды.
Она вошла следом за Хэлом, начальником лаборатории.
— Это лаборатория памяти металлов, — сказал ей Хэл, делая жест в мою сторону.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
