держит там. Я протягиваю вторую руку наружу, отстраняясь. Я не хочу идти с ним, когда он расстроен.
Он такой грубый, когда сердится.
Слезы жгут мне глаза, и я чувствую, что мои щеки становятся мокрыми.
— Мама, мне страшно.
— Нет, — говорит папа, глядя на меня сверху вниз. Его глаза такие темные, что кажутся почти черными. — Посмотри, что ты с ним сделала, Талия. Ты сделала нашего сына слабым.
Мама плачет сильнее.
— Генри, пожалуйста! Просто позволь мне взять его. Я умоляю тебя, позволь мне взять его, и ты больше не услышишь от нас ни единого шепота.
Мое маленькое тело сотрясается, рыдания заставляют мою нижнюю губу дрожать. Мне это не нравится.
Я не хочу этого.
— Я не позволю тебе разрушить то, что я создал, Талия. Он мой сын, и ты не заберешь его у меня.
Раздаются крики и вопли. Я зову свою мать, снова и снова. От моего голоса болит горло, а комната словно кружится. Она бежит за мной, я тянусь к ней, но мы так и не успеваем.
Отец толкает ее назад, а она борется с ним. Борется, чтобы добраться до меня, пока уже не может. Он не похож на моего отца. Он похож на монстра.
Тех, которых мама отпугивает перед сном каждую ночь.
Его большие руки обхватывают ее горло и…
Первый глоток воздуха больно ударяет меня в грудь.
Я с силой глотаю его, пот прилипает к моему лбу, когда я сажусь в кровати. Мои пальцы вцепились в одеяло, белки костяшек пальцев освещены лунным светом.
Мое сердце бьется в барабанных перепонках, заглушая звуки моего тяжелого дыхания. За окном все еще темно, и в доме тихо. Простыни сдернуты с края кровати, а в голове у меня туман.
Я ненавижу эту часть ночи, единственную часть моего тщательно продуманного распорядка дня, которую я бы хотел, чтобы не существовало.
Проходит примерно пять минут, прежде чем я прихожу в норму. Мое дыхание выравнивается, а туман рассеивается в мозгу. Затем я могу снова заснуть и погрузиться в глубокий сон.
Все работает как часы. Так было с самого детства.
Эти сны снятся мне несколько раз в неделю. Некоторые из них повторяются, другие — новые. Все они — плод моего безумного воображения, которое я абсолютно не контролирую.
Я пожимаю плечи, потираю ладонями лицо в разочаровании и позволяю себе успокоиться на пять минут, пока не смогу встать с кровати. В горле пересохло, и я тянусь к стакану воды на тумбочке, но вижу, что его там нет. Я поднимаю взгляд на цифровое пианино, установленное у стены, и улыбка тянется к краю моих губ.
Я встаю с кровати и слышу, как пол скрипит под моим весом, когда я открываю дверь. Голова раскалывается, и я уже планирую проглотить горсть обезболивающего, чтобы это прекратилось.
Но мой путь на кухню прерван.
Прямо у входа в мою комнату, лежа на маленьком декоративном кресле, находится Лира. Крошечная кушетка прислонена к перилам перед моей дверью; темно-фиолетовые подушки служат отличным украшением, но я точно знаю, что это неудобно.
Она свернулась вокруг подушки, ее изящная рука свисает с края, а тонкое одеяло накинуто на ее тело. Я с ухмылкой смотрю на ее волосы. Они хаотично разбросаны по мягким чертам ее лица, множество локонов торчат во все возможные стороны.
Звук моих шагов к ней, должно быть, разбудил ее, потому что я вижу, как она моргает и просыпается, потирая глаз тыльной стороной ладони.
— Почему ты спишь здесь? — спрашиваю я ее сонное состояние.
Все еще полусонная и беззащитная, она отвечает мне.
— Тебе снятся кошмары, — ворчливо бормочет она, не спеша садиться. — Я сплю здесь, когда они начинаются просто на случай, если тебе что-нибудь понадобится, когда ты проснешься.
Лира зевает, вытягивая руки над головой. Мой свитер задрался на ней, обнажив мягкий живот и зеленое белье, которое она решила надеть.
Ее совершенно не беспокоит ее признание и тот факт, что на ней моя одежда.
Моя челюсть сжата до боли, кончики ногтей впиваются в ладони.
— Мне не снятся кошмары.
Мой ответ звучит невразумительно. Даже по-детски.
Вчера у нас был вежливый момент. Пианино было мирным предложением, оливковой ветвью (прим. ред. — Символ, выражение или жест примирения), которую я принял, а теперь она подожгла ее.
— Хорошо, — она пожимает плечами, медленно встает, выглядя сейчас передо мной еще более беспорядочно, чем во время сна.
Как давно она это делает?
— Тогда перестань спать за моей чертовой дверью.
Это ругательство имеет чужеродный вкус на моем языке. Мне ничего не нужно от нее, особенно после банального сна, который никак не влияет на мою жизнь.
Должно быть, мой гнев — это заряд энергии, необходимый ей, чтобы полностью проснуться, потому что она стала намного оживленнее, ее руки скрещены перед грудью в защитном жесте.
— Нет, — заявляет она. — Я слышу тебя. Ты кричишь и кувыркаешься часами. Я слышу, как ты борешься с тем, что преследует тебя по ночам.
Я усмехаюсь, подражая ее позиции.
— Ты всегда так драматизируешь? Меня ничто не преследует по ночам. Кроме тебя, конечно. Кажется, я не могу тебя избежать.
Этот разговор будет похож на разговор с кирпичной стеной, потому что она настолько же упряма, насколько драматична. Как только она во что-то поверит, ничто не сможет ее переубедить.
— Почему ты так поступаешь? Каждый раз, когда ты показываешь хоть отдаленный признак того, что ты человек, ты закрываешь его, — она пожевала внутреннюю сторону щеки. — Нет ничего плохого в чувствах, Тэтчер. Наличие эмоций не делает тебя менее совершенным.
Я скрежещу коренными зубами так сильно, что наверняка сломал несколько зубов.
— Скарлетт, — насмехаюсь я, — я думал, что ты, как никто другой, оценишь красоту вещей, которые внутри мертвы.
Она так хочет увидеть во мне жизнь.
Как будто я не разлагаюсь и не воняю гниющей плотью.
Она верит, что в моих костях все еще существует добро, и я способен делать такие вещи, как испытывать эмоции. Это все иллюзия; я плод ее воображения. Сон о мальчике, который спас ее, который она выдумала, чтобы пережить смерть матери.
Сон не может быть для нее просто сном. Нет, для нее я борюсь с демонами. Я — человек.
Как жалко.
Гнев вспыхивает в ее реакции, ее огрызающийся рот приходит в движение.
— Как бы ни было заманчиво приколоть тебя и хранить в моем шкафу вместе с другими токсичными экземплярами, почему бы тебе просто не попробовать принять то, что ты не умер.
Такая маленькая
