ли сердце убийцы в мальчике, который плакал в третьем классе, когда ободрал коленку? Существовало ли оно под поверхностью, а все остальное все это время было лишь хорошо придуманной маской?
Его челюсть дергается, и даже сейчас, каким бы устрашающим он ни пытался быть, я не могу заставить себя поверить, что он способен убить кого-то, не говоря уже о нескольких. Я не могу представить его достаточно умным, чтобы провернуть что-то подобное, но что еще я могу думать? Когда все стрелы направлены прямо на него?
Что может быть лучше, чем сбить нас со следа Гало, подставив одного из нас под убийство? Полагаю, этот сюжет был оставлен на усмотрение его отца, а все знают, чего хочет дорогой папочка, Истон дает.
— В отличие от твоего парня, тюрьма не входит в мой пятилетний план, — фыркает он, ухмыляясь, чтобы показать фарфоровые зубы.
Мы танцуем друг вокруг друга с того самого момента, когда стали свидетелями того, как мальчики убили кого-то в лесу Пондероз Спрингс. Истон знал, что мы сделали, и мы знали, что он был вплетен в дело Гало, но вопрос был в том, кто сможет доказать это первым.
Мы были ближе всего к тому, чтобы признать свою причастность, и что-то в этом не так.
— Ты все еще планируешь баллотироваться на пост с таким лицом?
Кожа на его челюсти покрыта шрамами, когда он хмурится. Искалеченная, растянутая белая кожа, напоминающая ему каждое утро о том, что случается, когда заходишь с Руком Ван Дореном слишком далеко.
Спокойно он опускается на пол, подхватывая с пола свои вещи, прежде чем поправить ремешок сумки с учебниками. Истон по-прежнему считает себя неприкасаемым, а почему бы и нет? Когда его отец исправлял и улаживал каждую деталь его жизни с самого рождения. Конечно, он невозмутим.
— Будь осторожна, Лира, — он хмыкает во все горло, подмигивая мне. — Ты уже знаешь, что случается, когда ты подходишь ко мне слишком близко, не так ли?
В моих глазах мелькают красные вспышки. Невозможность дышать, задушенная галлонами свиной крови. Я проглатываю воспоминание, засовывая его глубоко в глубину своего сознания.
— Они сказали тебе, что я оставила для тебя? — я широко улыбаюсь, вспоминая ножи, которые я вогнала в глаза его пешке за то, что она прикоснулась ко мне.
Блеск в его глазах мерцает достаточно, чтобы я заметила.
— Если ты хотел кого-то подставить, — обвиняю я, — почему бы не Рука? Вернуть немного кожи, которую ты потерял. Твой папаша решил, что это слишком очевидно?
Он это или нет, не имеет значения, потому что он знает.
— Шоу уродов, это все слухи. Эта записка ни о чем не говорит. Я имею в виду… — он потирает челюсть, ухмыляясь. — Я даже никогда не видел эту бумагу раньше. Ты вполне могла подложить ее. Что угодно, лишь бы вычислить имя этого психопата, да?
Я опускаю глаза, пронзая взглядом упоминание о Тэтчер.
Он прав — это слухи. Я стою на неопределенной почве, но в одном я уверена: Истон знает больше, чем говорит. Он знает все, что нам нужно, и держит это у меня перед носом.
Истон делает шаг вперед, чтобы пройти мимо меня, готовый уйти, но я хватаю его за плечо. Мои ногти впиваются в материал его рубашки, и он медленно переводит взгляд на мою руку на своем теле.
У меня возникает искушение сделать что-то безрассудное, например, сделать из нас новую жуткую историю, которая будет преследовать Кеннеди Холл, навсегда вошедшую в историю Холлоу Хайтс. Студенты разнесут ее как лесной пожар, и она будет жить в позоре по всей территории.
Они будут шептаться о том, сколько там было крови. Люди будут спорить, что было первым — руки или ноги, а кто-то проявит изобретательность и скажет, что я резвилась по заснеженной территории, окрашивая белую землю в красный цвет и нося его кишки в качестве ожерелья.
— Если это не ты совершаешь убийство, гипотетически говоря… — я провела языком по зубам. — Зачем посылать записки, чтобы предупредить Тэтчера? Зачем, если ты знаешь, что это нам поможет?
В самой первой записке, которую он получил, ему было сказано покинуть Пондероз Спрингс, что очистило бы его имя еще до начала убийств. Это было предупреждение, а не угроза.
Я знаю, что должна верить, что Истон — Имитатор, но что-то в этом не так. Тем не менее, я думаю, что он пишет эти письма. Я могу полностью ошибаться во всем этом — он может быть просто посыльным. Он может убивать людей, но я полагаюсь на свою интуицию и надеюсь, что не облажалась.
— Гипотетически или фактически, я бы ни хрена не сделал, чтобы помочь вам, — он вырывает свою руку из моей хватки с достаточной силой, чтобы заставить меня отступить.
— Пошел ты, Синклер. Сэйдж была права в одном — ты всего лишь марионетка для больных игр своего папаши. Ты жалок, — усмехаюсь я. — Ты получишь то, что тебя ждет, и я, блядь, не могу дождаться.
— Из-за тебя и тех поганцев, за которыми ты ходишь, ее убьют, — он показывает пальцем, обнажая зубы. Я чувствую, как жар его ярости разливается по моему лицу. — Я обещаю тебе, Лира Эббот, если это случится, ничто не помешает мне разорвать вас всех на куски.
Я вздрагиваю, отшатываясь от его слов.
— Она? Мэри? — спрашиваю я, не понимая, какое отношение она имеет к этому. — Не волнуйся, твоя сучка-подружка не входит в список тех, кого надо поиметь. Она будет в полном порядке и дальше доедать остатки Сэйдж.
— Она была моей еще до того, как Рук прикоснулся к ней, — искривленная улыбка натянула края его губ. — Я знаю все о ее несбыточных мечтах, начиная с того, как она стонет в постели, и заканчивая ее любимым вкусом мороженого.
Он никогда не говорил о Мэри.
Он говорил о Сэйдж.
— Никакая ненависть Ван Дорена ко мне не изменит этого. Как бы сильно он этого ни хотел.
Мой собственный гнев вскипает от смелости его заявления о том, что он заботится о моей подруге после всего, через что он заставил ее пройти. Весь тот ад, который она пережила, и он хочет притвориться, что ему не все равно?
Нет, такие мужчины, как Истон, просто задевают свою гордость, когда их игрушки больше им не принадлежат.
Я усмехаюсь.
— Ну и наглость у тебя, Синклер. Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты сделал это, чтобы защитить Сэйдж? Да ты просто бредишь! Ты сидел в стороне, когда ее сестру хладнокровно
