Он стоит как скала, прислонившись к стене, давая мне говорить.
Мне очень хочется быть честной, но я не могу выдать им всей правды.
— Это плохие люди. Я их знаю. Они давно меня искали и преследовали. Они хотели… забрать кое-что. То, что я им не отдала, — говорю я сухо, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Паша, как и положено представителю правопорядка, начинает нажимать:
— Что именно хотели? Документы? Деньги? Товар? Не юлите, Гуля. На вас напали двое с ножом. Я могу это оформить как покушение на…
— Достаточно, — обрывает его Миша. Резко. Непоколебимо. — Хватит. На сегодня все. Утро вечера мудренее. Утром созвонимся, поговорим. Мы сейчас с Гулей никуда не идем.
Паша кивает. Он понимает. Уходит, бросая мне напоследок прощальный, оценивающий взгляд.
Когда дверь за ним захлопывается, я разворачиваюсь к Мише. Теперь нет ни Паши, ни звонка, ни бандитов. Только мы.
Я решаюсь ему все рассказать. Выложить всю правду. Но перед этим меня вдруг ошарашивает мысль, которая, похоже, вытеснилась сексом и страхом.
— Миша, а где… — Я замолкаю, не веря, что забыла об этом. — А где Вика?
Он вздыхает. Тяжело. Подходит ко мне, берет мои руки в свои.
— Вику забрала опека, Гуль. Пока мы тут разбирались…
Шок. Просто шок.
— Нет! — Я качаю головой. — Нет, нужно ее вернуть! Сейчас же!
— Так вот и вернем, — Миша смотрит на меня серьезно. — Вернем. И сразу все закроем. Сразу, одним махом.
Он берет мое лицо в ладони, его большие пальцы гладят мои щеки. И задает вопрос, от которого у меня подкашиваются колени.
— Замуж пойдешь за меня, Гуля?
Я отталкиваю его руки, делаю шаг назад. Мой голос дрожит, но я говорю твердо:
— Я тебе сейчас про себя расскажу. Расскажу, кто я. Расскажу, почему меня преследуют. И ты меня выгонишь ссаными тряпками из своей квартиры.
Глава 35. Гуля
Я сижу на его диване, чувствуя, как вся тяжесть последних двух лет, всё это липкое, грязное прошлое, давит мне на грудь. Миша сидит напротив, смотрит, и его взгляд открытый, прямой, немигающий, буквально вытряхивает из меня всю решимость. Но… я уже готова. Сколько можно молчать?!
— Гуля, мне вообще похрен что было у тебя в прошлом, ты понимаешь? — его голос негромкий, но твёрдый, как скала нерушимая. Он даже внешне похож на огромную скалу.
Миша так в мои глаза смотрит, что у меня сердечко екает, бешено бьется, словно птица в клетке.
Он не верит. Он просто не понимает, какого размера айсберг я от него скрываю. Он спасатель, привык вытаскивать людей из-под завалов, из огня. И возможно у него просто этот режим не отключается никогда. А я ходячий, тлеющий мешок с порохом, который сам скоро взорвётся.
— Нет, Миш, — качаю головой.
Губы пересохли, даже язык шершавый. Мне нужно заставить его поверить. Заставить отпустить.
— Послушай меня сейчас, ладно? Не перебивай, сделаем вид, что ты ничего мне не говорил, не предлагал. Ты сейчас всё поймёшь.
Собираюсь с мыслями, пытаюсь найти правильную точку отсчета. Где смелость найти? Мне с ним так хорошо, так спокойно, так нужно мне это тепло, но я знаю: это “хорошо” закончится именно сейчас.
Пару раз вдыхаю и выдыхаю. Фух…
— Это началось чуть больше двух лет назад. Ты же помнишь, что меня растил и воспитывал дедушка, — начинаю я, и голос предательски дрожит. Я стараюсь говорить монотонно, чтобы не сорваться на эмоции, которых во мне ой как много. — У него был талант. Он писал картины. У него было множество всяких работ. Но... было три неимоверно ценных. И... одну из них удачно продали на аукционе, был у деда такой друг, что занимался таким бизнесом.
Миша не двигается. Он только немного наклоняет голову, слушая. Он действительно не перебивает.
— Деду очень были нужны деньги, знаешь ли, жизнь художника не сказка, плюс у него была еще я. Родителям я была не нужна. Они жили свою интересную жизнь, но меня в ней не было. Зато у меня был дед, а у него была я.
Судорожно вдыхаю еще раз, чувствуя, как горло сжимается. Воспоминания наваливаются.
— Картина ушла за хорошие деньги. А выставлены были все три. Остальные две он продавать не захотел. Нам вполне хватило бы денег на жизнь, ведь кроме картин дед держал антикварную лавочку... ну, что-то похожее на галерею. Или наоборот. Мы ее называли и так, и так.
Я делаю паузу, собираясь с силами, чтобы дальше ворочать своим непослушным языком.
— Но! За этими картинами к нему стали ходить регулярно. Это были не коллекционеры, Миш. Это были... бандиты. Коллиекционеры просто покупают то, что им хочется, а эти забирают то, что им не продают ни зак какие деньги. Они стали на него давить. Нас несколько раз пытались ограбить. Продавить деда как только можно!
Смотрю на свои руки. На ссадины. На грязный ноготь. Снова вижу тот черный минивэн и нож.
— Даже меня хотели подставить, когда я работала в ночном клубе, да-да, такое тоже было в моей жизни, — усмехаюсь криво, но без веселья. — Я же тоже рисую хорошо. И меня позвали поучаствовать в боди-арте. Тем временем, положив в мою сумочку запрещенку.
Замолкаю. Жду его реакции. Миша хмурится, но опять молчит.
— Дед продал вторую картину. Отдал, чтобы меня вытащить. Чтобы уладить скандал, чтобы меня не посадили. Он спас меня. Он отдал им часть своей души, своего труда, чтобы меня, дуру наивную, спасти от тюрьмы.
Я вздыхаю, и этот вздох, как выдох из лёгких затхлого воздуха, который я держала два года.
— Нет, Миш! Прошу, дай мне всё рассказать! Если я этого не сделаю сейчас, то... я уже не смогу, — умоляю я, увидев, что он, кажется, хочет заговорить. — Знаешь, как тяжело всё это носить в себе? Ни подруг, ни друзей. Хотя... раньше они были. Но кто захочет потом общаться с наркоманкой? Никто....
Закрываю на мгновение глаза, пытаясь отогнать самые страшные образы.
— Дед потом умер, причем при очень странных обстоятельствах, — говорю уже тише, совсем тихо, почти шепотом, как будто боюсь, что стены подслушивают. — Кто меня будет слушать? Правильно — никто. Полиция даже не стала разбираться, сочли смерть естественной. А после его смерти, спустя время, сгорела и галерея.
Открываю глаза. Мой взгляд встречается с его. Он теперь не просто смотрит… он ждет продолжения. А может быть крутит в голове, что…: “Ой, вот сейчас она дорасскажет, доврет, наркоманка проклятая, и я ее выпровожу!”
— Почему? — спрашиваю я сама себя, но тут
