же отвечаю. — Потому что осталась третья картина. Самая дорогая. Самая ценная. Они думали, что она там. Но ее там не было, и чтобы стереть свои следы, они просто подожгли галерею.
Я делаю глубокий вдох, чтобы произнести самое главное.
— Она у меня. — Я наклоняюсь вперед, понижаю голос до заговорщицкого шепота, как будто говорю самую большую тайну мира, хотя для меня это правда. — Я забрала только её и несколько фотографий из дома. И уехала. Это третий город, в котором я прячусь.
Слезы, которые я так старательно сдерживала, начинают жечь глаза. Я мотаю головой, пытаясь их смахнуть.
— Вот такие у меня проблемы, Миша. А теперь скажи. Они тебе нужны? Тебе своих мало? А?
Я вскакиваю с дивана. Мне кажется, если я останусь сидеть, он меня притянет, обнимет, и я не смогу убежать. А я должна.
— Они ездят за мной. В черных джипах. У них есть люди, которые могут меня найти. Они приехали к тебе, Миша! К твоей квартире! Ты понимаешь, что я — это не просто проблемы, это уголовщина и опасность для жизни? Для тебя. Для Вики!
Стою посреди комнаты, трясусь, как осиновый лист. Слёзы текут, но я не позволяю себе плакать в голос.
— Я не могу быть твоей женой, Миш! Ты должен меня выгнать! Прямо сейчас! И забыть! Потому что если ты меня сейчас не выгонишь, то мы просто оба погибнем, ты понимаешь? А Вика... Вику тогда уже никто не спасет!
Смотрю на него, ищу в его глазах отвращение, страх, злость. Хочу, чтобы он сказал: "Да, ты права, убирайся". Но он молчит. Смотрит на меня этим своим спокойным, сводящим с ума взглядом.
— Выгони меня, Миша! Сделай это! Мне это нужно! И тебе!
Я смахиваю слёзы с лица. Устала. Устала бежать, устала бояться, устала играть роль. Я жду его приговора. Жду, что он спасет себя и Вику, выбрав самое разумное решение. И спасет меня от мучительной надежды на то, что всё может быть хорошо.
Глава 36. Гуля
Когда я замолкаю, в комнате повисает невыносимо тяжелая и вязкая тишина. Я опять дрожу, и боюсь поднять глаза на Мишу. Потому что, если я увижу разочарование, мне будет нестерпимо больно и горько. Пусть к этим чувствам мое сердце привыкло за всю мою никчемную жизнь, но именно от него… я прочувствую это особо остро и больнюче.
Его пальцы касаются моего лица. Поднимают за подбородок. Я зажмуриваюсь, до мушек перед глазами.
Больно… душе моей. Но… так надо.
— Гуль, скажи мне, на твоем пути встречались вообще нормальные мужики? — тихо спрашивает Миша. — Или только одно мудачье?
Пожимаю плечами, не в силах вымолвить даже звук. Батарейки мои на исходе. Каких мужиков я видела? Дед… Папу не помню. Пару парней в юности — вот и весь мой опыт.
— Чем отличается мудак от нормального, знаешь? — верно истолковав мой молчаливый ответ, он снова задает вопрос.
Опять пожимаю плечами.
— Мудак бы тебя трахнул и выпроводил за дверь, — его взгляд становится жестким, пронизывающим. — Я мудак?
Я открываю глаза. Проваливаюсь в синеву его глубокого, требовательного взгляда тут же.
— Не-е-т.
— Я давал тебе повод так думать?
Отрицательно мотаю головой. За все наше общение у меня ни разу не было таких мыслей. Не считая первого дня, когда я думала, что этот мужик в компании еще одного, Лёшки, плохо обращались с ребенком.
— Так какого черта ты решила, что я, блять, мудак? — цедит он, серьезно сдвинув брови к переносице. — Если я сделал тебе такое предложение, значит, я полностью отдаю себе отчет в том, что предлагаю и кому. Или ты считаешь, что на тебе нет надписи «проблема»? Ты считаешь, что я этого не видел? Да ты каждого шороха шугаешься! Я-то думал, ну, встретился ей мудлон. Может, колотил ее или еще что хуже. А тут…
— Че? — Блымаю глазами, не веря своим ушам. — Меня никто никогда не бил! — возмущаюсь. — Дедушка меня не бил. Да и парней… не было у меня их!
— Или ты решила, что я такой же? — он будто не слышит мои ответы, продолжает свою мысль. — Пусть знакомы мы всего-то ничего, но… Гуля… я умею разбираться в людях. И если я даю слово, то я это делаю осознанно. Я влез уже, и заднюю я включать не намерен. Похуй мне на твои проблемы, поняла?
ЧЕГО?
Я ожидала отвращения, а получаю... это.
—...это фигня, а не проблемы, — продолжает он. — Вот то, что Вика в детском доме одна — это проблема. Но решить быстро я ее смогу только в том случае, если ты будешь со мной рядом, понимаешь? Так что твои эти визги и истерики «выгони меня» оставь на потом. Выгони… — передразнивает меня. Вижу, что он завелся. Что точно злится и раздражен как минимум. — Ты как истеричка это повторяешь. Для чего? Я не глухой.
— Миша, ты не понимаешь, что это за люди, они…
— Мне похуй, кто они, — перебивает, даже не дав договорить. — И не таких обламывали.
— Миша, они очень страшные и…
— Они, сука, меня еще в гневе не видели. Все, женщина, замолчи! Не распекай меня дальше. Я сказал, что будет так, как я решил! Завтра идем подавать заявление в загс. Попрошу, чтобы нас побыстрее расписали.
— А потом к Вике поедем?
— Конечно.
И все… Гора с плеч. Тяжесть спадает. И я… я опять реву. Слезы, которые я так старательно сдерживала, текут уже от облегчения и счастья.
— Че ревешь? — Он вновь заглядывает в мои глаза. Подушечками пальцев аккуратно собирает слезы с щек.
— Не… не знаю… — подвываю ему, утыкаясь лицом в область его подмышки, в теплую, сильную кожу. — Не знаю… — Всхлипываю и заикаюсь. Совсем как девчонка сопливая. Ну зачем я ему такая нужна? Тыща проблем, невзрачная. Он вон какой… а я?
— Тут дихлофос бессилен.
— Чего? — спрашиваю, не понимая, что он имеет в виду.
— Тараканы твои… их не вытравить из головы дихлофосом. Значит… будем их изгонять привычным способом, самым древним.
Опять не понимаю…
— Че?
— Вытрахаю. Жена моя, будущая. — наклоняется и целует меня.
Не спрашивает, не предупреждает. Просто забирает то, что хочет. Губы теплые, уверенные. Вкусные…
Он вжимает меня в себя так крепко, что у меня предательски подгибаются колени. Мир схлопывается до этого поцелуя, до его ладони на моей спине, до жара, который поднимается откуда-то снизу и волной проходит по всему телу.
Мозг правда превращается в желе.
Я не успеваю хоть слова из себя вымолвить.
