— Ваше высочество, вы хотите мне помочь?
— Я уже говорила вам, что у меня не так много влияния, но я хотела бы предложить это немногое к вашим услугам. Возвращайтесь к себе и ничего не предпринимайте, пока я не пришлю за вами. Вы обещаете?
— Обещаю… но я не знаю, как мне вас… — Фьора была тронута до глубины души и не находила слов для благодарности.
— Нет! Не благодарите меня. Напротив, это я должна благодарить вас.
Было совершенно очевидно, что Фьора ничего не поняла, и поэтому Жанна тут же добавила со своей чарующей улыбкой, которая заставляла забывать о ее некрасивой внешности:
— Благодаря вам я поняла, что можно быть прекрасной, как день, и одновременно глубоко несчастной. Когда мне захочется плакать, я буду вспоминать вас!
Принцесса быстро дотронулась своей маленькой и хрупкой, как птичья лапка, ручкой до руки Фьоры, которая, склонившись в глубоком реверансе, почти коснулась коленями пола, затем, взяв за руку мадам де Линьер, она направилась к внутреннему двору. Стражники в дверях приветствовали ее, как подобало по этикету. Фьора видела, что Жанна направилась в церковь Пресвятой Девы Клерийской.
— Всегда представлял себе принцессу, — сказал Флоран, провожая ее взглядом, — этакой красивой, высокой дамой, роскошно одетой, разукрашенной драгоценностями. Кто бы мог подумать, что у короля родится такая уродливая дочь.
— Придержите свой язык! — резко сказала Фьора. — Вы сами не знаете, что говорите! Уродливая? Это с таким-то светлым взглядом и с такой чудесной улыбкой, нежнее которой не сыскать в целом свете? Нет, я уверена, господь всевидящий совсем иного мнения! Мы возвращаемся домой!
Леонарда и Перонелла удивились скорому возвращению своей госпожи. Когда они узнали, что Фьоре не удалось встретиться с королем, им стоило величайшего труда скрыть свою радость. Конечно, несколько дней — это не бог весть что, но все-таки отсрочка. Как хорошо, что она встретилась с молодой герцогиней Орлеанской! Фьора дала слово не возобновлять своих попыток увидеться с королем, пока та не даст ей знак. Леонарда воспрянула духом.
— Что-то мне подсказывает, что мы еще долго будем жить в этом уютном доме, — поведала она Перонелле. — Я очень надеюсь, что наш государь сумеет убедить Фьору не уезжать, и мы проведем здесь вместе еще много восхитительных лет и зим.
— Вы думаете?
— Да, я уверена. Единственное, чего я все-таки опасаюсь, так это как бы наша молодая хозяйка не обрушилась на короля подобно урагану и не разозлила бы его. Как бы там ни было, я думаю, что теперь все наладится, мы останемся здесь и будем все вместе.
Бедная Леонарда! Как часто потом она будет вспоминать эти свои слова во мраке длинных, бессонных ночей, которые станут ее уделом не далее как в эту зиму, которая обещала быть такой безмятежной.
По возвращении из Ле-Плесси Фьора, сраженная усталостью, задремала на своей кровати под тяжелым парчовым балдахином. Она подкрепилась чашкой овощного бульона и посмотрела, как Марселина кормит грудью маленького Филиппа. Вернувшись к себе, она не стала никого звать помочь ей раздеться.
Уже не в первый раз ее охватывало желание побыть одной, так огорчавшее Леонарду. Ей была невыносима сама мысль, что нужно говорить, слушать или отвечать кому-то. В такие минуты ей казалось, что ее как соломинку бросили на волю бурных волн, не спросив у нее, чего же ей, собственно говоря, хотелось.
Фьоре хотелось немного отдохнуть, и, кинув как попало одежду, она скользнула в свежие, приятно пахнущие ирисом простыни. Через окно в ее комнату уже проникла ночь, неся с собою вечернюю прохладу, предвещавшую скорое наступление осени.
Она окутала серой мглой живые краски смирнского ковра, разостланного на плиточном полу.
Фьора не пожелала растопить у себя камин, она лишь зажгла ночник в изголовье. Ей не хотелось читать, хотя рядом лежал томик с речами Платона, полюбившегося ей еще в детстве.
К чему ей древнегреческая премудрость, если сама она находится в затерянном между рекой и лесом поместье, а сердце ее и разум плывут по течению и не знают, куда лучше повернуть?
Прохладный вечерний ветерок, задувавший в ее открытое окно, нес с собою запах мокрой земли и листьев после недавнего дождя.
Один за другим затихали в доме привычные звуки. Фьора слышала, как Флоран натаскал воды из колодца во дворе, чтобы утром, когда Перонелла разведет огонь, она была наготове. Затем раздались шаги Этьена, который, сделав обход замка, свистом подозвал собак и отправился на покой в строение, расположенное рядом с дорогой. Было слышно, как Перонелла закрывает одну за другой двери и задвигает засовы. Вот на втором этаже громко заскрипела деревянная лестница: это Перонелла направлялась в свою комнату. Немного спустя послышалось более легкое поскрипывание — это Флоран. Наконец слабый скрип ее собственной двери сообщил о присутствии Леонарды, заглянувшей убедиться в том, что Фьора спит. В соседней комнате захныкал малыш, и Марселина, чтобы успокоить его, вполголоса пропела ему несколько куплетов из старой колыбельной песенки, а потом Фьора услышала, как заскрипела под тяжестью тела кормилицы кровать.
В конце концов все затихло: дом уснул, и на смену обычным дневным звукам пришли звуки ночные, рождавшиеся на окрестных лугах и полях. Повсюду царил порядок, каждый брал с собой на ночь свой груз забот и трудов, чтобы пронести его в день следующий. Только Фьоре, хотя она и старалась изо всех сил, нести было нечего. Как хорошо было бы все забыть, забыть эти тяжкие обязательства, которые возлагались на нее как на вдову и выполнения которых требовал от нее кодекс чести, чести носить это имя.
Теперь она не вправе оставаться такой, как прежде: просто очень молодой женщиной, которой нет еще двадцати, которая создана для того, чтобы любить, но которая никогда более не познает ни ласки, ни наслаждения; которой все еще хотелось жить, несмотря на то, что душа ее была мертва и у нее совсем не осталось мужества. Ей нечего ждать теперь от жизни, ведь в ней нет больше Филиппа, нет его смеха, его рук, его губ, его тела, ласковую силу и нежность которого она все еще ощущает, стоит только закрыть глаза…
Фьора снова подумала о смерти. С тех пор как она встретила на мосту Матье, заключенного в клетку, эта мысль стала слишком часто навещать ее, а в этот вечер еще настойчивее, чем прежде. Если бы Фьоры не стало, то те немногие, кого она любит и кого жизнь не успела еще у нее отнять, могли бы продолжать и дальше жить в этом доме, где им всем так хорошо. А ее похоронили бы на острове, возле монастыря Сен-Ком, в святой земле. И каждое утро Леонарда приходила бы на ее могилу с букетами лилий, пионов, роз и жимолости, гвоздики, барвинка или подснежника, в зависимости от времени года. Маленький Филипп рос и воспитывался бы под ее присмотром, а король, разумеется, не отказал бы ему впоследствии в своей протекции.
