— Диего, — сказала она, не поднимая лица. — А почему о тебе говорят… ну, то, что неправда? С чего они так решили? Ты не любишь женщин? Или считаешь, что это безнравственно? Или у вас в Мистралии считается патологией не приставать к каждой даме? Ты же совершенно нормальный. Или это потому, что ты заколдован?
— Нет, — ответил он, пытаясь стиснуть пальцы на ее плечах. Непослушные пальцы не согласились и, категорически отказавшись замереть, заскользили по ее волосам, ушкам и небольшому участку шеи, не скрытому свитером. — Я… не знаю… Не спрашивай… Ничего не спрашивай, я сам ничего не понимаю… Можно я тебя поцелую?
Она молча подняла лицо и закрыла глаза.
Ну зачем она это сделала? Ну что ей стоило сказать «нет»? Ничего бы тогда не случилось. Перетоптался бы. Взял бы себя в руки и успокоился. А так…
В молодости это у него называлось «бросить вожжи». Тогда он делал это часто. Забыв обо всем на свете, с головой бросался в безудержный разгул, длившийся иногда несколько суток. Отдавался веселью и наслаждениям, окунаясь в них, как в океанские волны, ни о чем не заботясь и не боясь утонуть. Пил вино, пел песни, любил женщин, носился галопом, танцевал — и все это в одном лихом порыве, на лету, в состоянии непрекращающегося восторга. И остановить его было практически невозможно, пока это состояние не проходило само при очередном пробуждении в незнакомом месте с незнакомой женщиной и с головной болью. И с непременными словами: «Ни хрена себе я погулял…»
После первого поцелуя Кантор забыл, кто он такой и что здесь делает, и «бросил вожжи».
Они целовались на темной улице, освещенной лишь полной луной и слабым светом единственного освещенного окна где-то под самой крышей одного из домов. Он забылся настолько, что начал уже искать, где расстегиваются ее голубые штаны, но она отвела его за руку и мягко сказала: «Ну не здесь же!» То есть в более подобающем месте она бы не возражала против продолжения, вдруг понял Кантор, слегка опомнившись, и впервые за много лет ему стало всерьез страшно.
«Домой, придурок! — вскричал внутренний голос. — Скорее, пока стоит, бегом тащи ее домой и продолжай!»
«Пошел на… — возразил Кантор скорее из чувства противоречия, чем из несогласия. — Этого еще не хватало».
«Дубина ты, она же хочет!»
«Да мало ли чего женщина хочет спьяну и с перепугу?» — снова возразил Кантор, а вслух сказал:
— Извини, я немного… забылся… Мы, кажется, собирались пойти выпить.
Он всерьез полагал, что таким образом им удастся отвлечься и забыть о внезапном порыве, толкнувшем их в объятия друг друга прямо посреди улицы. Ошибся, товарищ Кантор. Катастрофически ошибся. Не надо было шляться по забегаловкам…. Вернее, пить больше не надо было, вот из-за чего все случилось, но, когда слегка пьян и когда уже бросил вожжи, разве придет в голову считать выпитые рюмки да еще и думать о возможных последствиях?
Они что-то пили в подозрительной забегаловке, закусывая дымом и традиционными солеными орехами, и где-то после третьей он забыл о своих робких намерениях вести себя как подобает достойному кабальеро. Уже не смущаясь и не удивляясь себе, он вслух рассказывал ей, как она ему нравится и какая она необыкновенная и удивительная… Даже, кажется, о том, как безумно он ее хочет, но на этой стадии поручиться за точность своих воспоминаний он уже не мог. А она сказала, что ей с трудом во все верится, поскольку происходит как в кино. Потом она объясняла ему, что такое кино, но он плохо понял, поскольку был уже слишком пьян, чтобы понимать всякие умные вещи. Потом он рассказывал ей мистралийские политические анекдоты — нашел же, что рассказывать даме! — и уже дошел до того, что начал исполнять в лицах фрагменты из запрещенной в Мистралии пьесы «Путь наверх». Правда, политика ему быстро надоела, видимо потому, что дама понимала в ней ровно столько, сколько он в кино, и Кантор плавно перешел на любовную лирику. Начал, кажется, с классики, а потом, забывшись, декламировал вслух на все заведение любимые когда-то стихи на всех языках континента, в том числе, кажется, на хинском… Его понесло настолько, что он начал было даже петь, решив почему-то, что раз в Ольгином мире барды с такими голосами сходят за певцов, то почему бы и ему не попробовать? Неизвестно, до чего бы он еще дошел, но в краткий момент просветления вдруг заметил, что все наличные дамы почему-то собрались у их столика, а все мужчины начали на это неодобрительно посматривать. Провоцировать еще одну драку у него не было никакого желания, поэтому он напомнил даме о том, который час, и предложил проводить ее домой.
Они шли в обнимку по пустым улицам, распевая во весь голос:
Зажав в руке последний рубль,Идем туда,Где нам нальют стакан иллюзийИ бросят льда…
И по сравнению с безголосыми бардами Ольгиного мира Кантор казался себе просто непревзойденным певцом.
Разумеется, вместо того чтобы, как подобает порядочной девушке, попрощаться с ним у подъезда, она пригласила его зайти на чашку кофе. Учитывая, что никакого кофе у нее в доме не было, а особенно то, как она при этом стеснялась, не понять истинной сути приглашения было сложно. И, разумеется, разгулявшийся Кантор, вместо того чтобы отказаться, как подобает благородному кабальеро, и, опять же, попрощаться, с радостью согласился и чуть ли не бегом рванул вверх по лестнице.
Дома она поставила в шкатулку кристалл для него и исчезла из комнаты. Наверное, в ванную или на кухню. А он остался сидеть в своем кресле в состоянии, близком к падению в Лабиринт. Потому что от этой музыки вполне можно было сойти с ума. Наверное, он при этом довольно странно выглядел, потому что Ольга, войдя в комнату, сначала даже испугалась.
— Тебе плохо? — спросила она.
— Что это? — вместо ответа спросил Кантор, кивая на шкатулку.
— Это? «Пинк Флойд». Нравится?
— Сколько же фанги надо было сожрать, чтобы такое написать? — восхитился он, поскольку непонятный «Пинк Флойд» почему-то вызывал у него ассоциации именно с травкой. — Полную горсть, наверное.
— А что такое фанга? — тут же спросила девушка. И надо было ей спрашивать? Не могла так догадаться? И он тоже, не мог на словах объяснить? Непременно надо было достать, показать, еще и объяснить, как ее едят. Как будто они мало выпили… Как будто недостаточно было этой безумной музыки… Как будто он и без того не разрывался от желания…
— А это надо жевать или глотать? — спросила Ольга, катая по ладони шарик фанги и с любопытством его рассматривая. — Или их надо горстями употреблять?
— Да ты что! — спохватился он. — По одному. Тебе и половинки хватит, если хочешь. А от горсти можно навеки расстаться с этим миром.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
