был риторическим. Сомневаюсь, что король умеет смеяться. Что там вообще есть в этих мертвых глазах, кроме обещания скорой кончины?
У моего локтя стоит корзинка с хлебом. Я настолько голодна, что умяла бы ее целиком – и вообще-то уже слопала половину, – но беру еще два куска, кладу на тарелку и с впечатляющей любезностью интересуюсь:
– Не мог бы ты передать масло?
– Ты уже приговорила еды на две полных тарелки, – замечает король.
– А теперь примусь за третью. – Когда всю жизнь голодаешь, никогда не насытишься. Увы, мой голод простирается куда дальше желудка. – Это какая-то сложность?
Пищи здесь столько, что можно накормить целую деревню, причем дважды. Едва ли я тут кого-то ущемляю.
Король стужи скованным движением передает мне тарелку. Ему так неловко, что аж больно смотреть.
Шлепаю на хлеб щедрый кусок масла, отправляю все это дело в рот. Я еще никогда не пробовала хлеба вкуснее, мягкого с хрустящей корочкой.
– Итак, расскажи о себе. Как проводишь время?
Король разглядывает меня, кажется, с опаской. Подозревает, что я разыгрываю какую-то шутку.
Но тут никаких шуток. Чем больше я знаю о враге, тем больше вероятность вскрыть его слабое место.
– Слушай, если я застряла здесь до последнего вздоха, тебе не кажется, что нам хорошо бы узнать друг друга поближе?
– Зачем тебе меня узнавать, – говорит король, – если ты уже вынесла обо мне вердикт?
Вынесла, безусловно. Однако и он судит меня по-своему. Бедное, жалкое, деревенское отребье, вот что он видит. Слабую, уродливую смертную.
Ну и как нам с этой точки сдвинуться?
– Не знаю. Может, ты меня удивишь.
Прикончив первый ломтик хлеба, перехожу ко второму – собираю им с тарелки подливку. Король стужи вздергивает верхнюю губу, наблюдая, как я поглощаю все до последней крошки. А еще громко причмокиваю, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по его телу.
– Мертвые земли, как тебе известно, – спустя некоторое время выцеживает король, – это место, куда в ожидании Великого суда прибывают души тех, кто ушел из жизни. Ответственность за приговоры для них лежит на моих плечах.
Я мало что знаю об укладах Мертвых земель, но об этом и правда в курсе.
– И как все происходит?
– Дважды в месяц, в полнолуние и новолуние, я открываю цитадель для тех, кто ожидает Великого суда. И я сужу их на основе деяний их былой жизни. В зависимости от серьезности этих деяний, как добрых, так злых, души отправляются в различные места упокоения. Мой долг – справедливо расценить их жизненный выбор.
Интересно. Я еще не видела этого, но с другой стороны, мне только предстоит как следует изучить цитадель. Было бы любопытно посмотреть, как именно Король стужи раздает наказания – или награды.
– А что насчет душ, которые обречены влачить вечность наказания? Как тебе, нравится их обрекать?
Как только король допивает воду из бокала, его тут же вновь наполняет слуга.
– Я не так ужасен, как ты меня рисуешь, – натянуто говорит король.
– О-о? Хочешь сказать, что ты не украл меня из дома, не запер в темнице, не угрожал посадить на цепь во дворе, не заставил пролить кровь для Теми, и все это ради укрепления твоей власти? – Опершись локтями на стол, я подаюсь вперед, томно гляжу на короля из-под ресниц. – Прошу, поведай мне еще.
Он сердито взирает на меня, задрав безупречно очерченный нос.
– Ты предпочла занять место сестры.
– Пустые слова, – отмахиваюсь я.
– Я не лгу.
– Тогда докажи. Назови хоть один свой поступок, что служит не твоей выгоде, а кому-то другому.
– Нет смысла. Даже если назову, ты не поверишь.
Да он сам лишает меня возможности хоть попытаться.
Хватаю хрустящую перепелиную ножку, вгрызаюсь в мясо, прекрасно понимая, что паршиво у меня выходит ослабить бдительность короля. Стены, что он возвел вокруг себя, высоки. Камень нерушим.
– Знаешь, дело-то не только во мне. Ты причиняешь зло и другим. Вон слуг вынуждаешь подчиняться? – стискиваю ножку. – Не кажется, что это как-то неправильно?
– Так сказала тебе горничная? Что я вынудил ее и прочих служить мне без причины? – Король вскидывает подбородок. – Думаю, тебе следует еще разок с ней побеседовать о том, что привело к ее найму. И на сей раз потребуй правды.
Расправив плечи, я обдумываю услышанное. Я доверяю Орле, но Короля стужи мои слова, кажется, задели за живое вполне искренне. Говорит ли он правду? И если да, то почему солгала Орла?
Из боковой двери появляется слуга и с легким поклоном ставит на стол великолепный торт.
– Миледи.
Король стужи вперяет в десерт взгляд.
– Что это?
– Торт.
Изумительное зрелище. Три коржа, покрытые воздушной белой глазурью с голубыми акцентами.
– Я не просил торт, – произносит король убийственно тихим голосом.
О, недоволен. А я прихожу в еще больший восторг.
– Я просила. А Сайлас с удовольствием откликнулся.
Даже жалко портить такое произведение искусства. Повар явно для меня расстарался, судя по замысловатой окантовке в виде цветов сверху и по бокам.
– Сайлас? – переспрашивает король, когда я отодвигаю грязную тарелку и тяну к себе блюдо с десертом.
– Твой повар. Ты ведь знаешь, как его зовут, – заношу вилку над тортом и поднимаю на короля взгляд, – правда?
– Знаю, разумеется, – резко, отрывисто.
Не думаю, что я ему прям поверила, но сладость тут же приковывает все мое внимание. Вонзив зубцы вилки в верхний слой глазури, я пропахиваю влажный бисквит до самого сервировочного блюда. Как только шоколадный торт касается языка, меня подбрасывает на седьмое небо. Второй кусочек – еще вкуснее первого. Приговорив уже почти четверть, я вдруг вспоминаю о сотрапезнике, чей взгляд настолько холоден, что я бы не удивилась, обнаружив там, где он меня касается, обморожение.
– Да? – отзываюсь я с набитым ртом.
Взгляд все так же неумолимо и сосредоточенно следит, как я слизываю с нижней губы глазурь.
– Ты собираешься съесть весь десерт в одиночку?
– Ну, я же попросила Сайласа его для меня приготовить.
– Ты только что съела три полных тарелки.
– Это ты так просишь кусочек? – Может, я бы им даже и поделилась.
– Я не люблю торты.
Со звоном роняю вилки на блюдо.
– Да кто вообще не любит торты?
Ну в самом-то деле.
Схватив нож, я отрезаю такой тончайший кусочек торта, насколько это вообще возможно – шириной с прутик, от силы, – и кладу его на тарелку. Обогнув стол, ставлю ее перед королем. Тот мрачно взирает на скудную порцию. А я возвращаюсь на место и принимаюсь дальше уписывать весь остальной торт.
Каждое мое причмокивание заставляет короля вздрагивать от отвращения. Каждый мазок глазури у меня на губах, подбородке заставляет его стискивать зубы. Я иду дальше – издаю счастливый стон, когда сладкая эйфория уносит меня прочь от унылого зала, от невыносимого собеседника. Король содрогается, а я смеюсь – за зубами опять мелькает недожеванная, клейкая еда.
– Ты животное, – рычит король.
Да, и он даже не представляет, на что я способна, если загнать меня в угол.
Но я могу быть и приличной. Это и
