должен её достать.
Хлебный мякиш тут не пойдет. Щука — хищник, ей подавай кровь, мясо или движение. Я оглядел щербатый настил причала. В широкой щели между досками застрял огрызок старой, выцветшей до белизны пеньковой бечевки.
Я выковырял его пальцами. Распушил жесткий конец, чтобы лохмотья напоминали хвост рыбки. Насадил на железный крючок. Не бог весть какая приманка, но если сыграть грамотно…
Я закинул снасть точно туда, где чуял хищницу — к самому основанию позеленевшей сваи. Легкая обманка на поводке плавно опускалась, играя на тугой струе.
Я начал дразнить. Чуть подергивал кончиком ясеневого удилища, заставляя белевшую в мути бечевку скакать и дергаться, изображая подбитого малька.
Река передавала каждое движение. Щука уловила дрожь легкой добычи. Я «видел», как напряглось её длинное тело и она медленно развернулась, нацеливаясь на пляшущую наживку. Я читал её повадки сквозь толщу воды, поэтому подыграл — резко дернул снасть вверх, будто малек из последних сил рванул прочь. Это решило дело.
Короткая пауза — и бросок. Зеленая тень метнулась со дна.
Поплавок сдернуло в сторону с такой звериной дурью, что пеньковая леска запела от натуги. Ясеневое удилище согнулось в дугу. Я рванул на себя, подсекая с плеча. Засела!
Началась борьба.
Хищница забилась, яростно выкручивая снасть. Метнулась вглубь, давя массой, потом резко ушла в сторону, ударила к поверхности. Вода вокруг вспенилась от ударов хвоста. Тонкая пенька звенела струной, грозя лопнуть в любой миг. Дерево в руках жалобно трещало.
Я вскочил на причал и вцепился в удилище намертво, гася рывки. Давал ей погулять, не позволяя порвать натяжение, но и не ослаблял хватку. Медленно и терпеливо, пядь за пядью, подтягивал её к сваям, выматывая всю дурь.
Прошло с полсотни ударов сердца. Потом еще столько же. Щука сдавала. Её броски становились короче.
Наконец я подволок её к самому причалу. Пятнистая туша ворочалась у поверхности, разевая зубастую пасть. Подвел её вплотную. Медлить нельзя — иначе может уйти. Я перехватил удилище под локоть, освобождая правую кисть. Наклонился к самой воде, ловя равновесие. Улучил миг и резким выпадом вогнал пальцы ей под жабры. Крышки резанули кожу до крови, но я сжал кулак намертво и одним рывком вышвырнул хищницу на настил.
Щука шлёпнулась на доски с влажным стуком. Забилась, извиваясь и щелкая пастью, полной кривых игл. Пуда в ней не было, но фунтов двенадцать верного веса — точно. Добрая добыча.
Я осел на причале, пытаясь отдышаться, и уставился на бьющуюся у ног рыбину. Сработало. Это не слепая рыбацкая удача. Я вытащил её, потому что видел реку насквозь.
Мороз в ногах немного отпустил, да и сам я от такой борьбы разогрелся, но кожу кололо.
Чутье оборвалось в тот самый миг, когда я вынул ноги из воды. Живая картина дна погасла в сознании, не оставив ни следа. Остался только монотонный плеск волны о старые сваи — и ничего больше.
Я сидел на жестких досках, яростно растирая ступни ладонями, разгоняя застывшую кровь. Щука рядом постепенно затихала, шлепая хвостом всё реже.
Закон Дара оказался прост. Нет касания воды голым телом — нет зрения. Стоит вытащить ноги на воздух — и ты снова слеп. Но пока есть прямой контакт, пока река держит меня в своей ледяной хватке — я вижу её насквозь.
Интересно, а какова дальнобойность этого дара? Насколько далеко я могу пробить толщу воды? Хватит ли меня только на пятачок под сваями, или радиус можно растянуть?
Я оглядел ноги. Кожа красная, но я все же их немного отогрел.
Нужно нырять снова.
Чертовски не хотелось опять совать ступни в этот ледяной ад, но мне необходимо знать границы Дара. Прямо сейчас пока есть время до отплытия и никто не стоит над душой. Риск большой. Я могу переохладиться и заболеть, но выбора нет. Мне нужно четко понимать как работает мое новое умение.
Я набрал полную грудь воздуха, стиснул зубы и медленно опустил ноги в реку.
Холод вцепился злее, чем в первый раз. Ступни, уже отбитые прошлым погружением, взвыли каждой клеткой. Икроножные мышцы скрутило судорогой от резкого перепада.
Я заставил себя терпеть. Дышал сквозь стиснутые челюсти.
На этот раз связь установилась почти мгновенно. Словно река пробила уже знакомое русло и откликнулась на контакт без задержки.
Я закрыл глаза. Карта дна снова развернулась в голове во всех деталях.
Теперь я сознательно толкнул восприятие вперед. Попытался выдавить свой «сонар» за пределы ближайших свай, пробить муть дальше.
Сначала — не пошло, но потом все же пошел, с натугой, словно я продирался сквозь густой туман. Граница чутья поползла вперед.
Десять маховых саженей. Двадцать. Тридцать. На полусотне шагов картинка всё еще держала четкость. Я различал каждый валун, но для корабля это мало.
Рассудок привычно прикинул тяжесть и разгон груженого ушкуя на струе. Эти полсотни шагов мы сожрем за дюжину ударов сердца. Если я засеку мель на такой дистанции, гребцы даже весла из воды выдернуть не успеют. Борт влетит в камни раньше, чем рулевой навалится на потесь.
Мне нужен хороший запас хода. Хотя бы сотня ударов сердца на маневр. Я до скрипа сжал челюсти. Холод уже не жег кожу — он грыз сами кости. В затылок впилась тупая боль, наливаясь свинцом. Плата за чудо.
Дальше. Мне нужно пробить эту реку дальше.
Я толкнул сознание вперед, вкладывая в это всю дурь, до скрежета в зубах. Муть неохотно отступила.
Сотня шагов… Полторы сотни… Картина мутнела, теряла ясность. Мелкие камни сливались в сплошное месиво, но здоровенные валуны, резкие свалы глубины, дурные топляки — я их чуял. Двести шагов… Двести пятьдесят.
Я уперся в глухую стену. Дальше — только мутная пелена.
Двести пятьдесят шагов — это добрая сотня ударов сердца на хорошем ходу. За глаза хватит, чтобы гаркнуть «Табань!» или «Право на борт!». Достаточно, чтобы увести ушкуй от беды.
Мороз в ногах сменился мертвой тяжестью. Я попытался шевельнуть пальцами — глухо. Ступни не просто онемели, они отмерли. Превратились в ледяные чурбаки.
Шабаш, заигрался. Я с глухим рыком выдернул ноги из реки. Кожа побелела, налилась мертвой синевой. Гнилое дело. Если не разогнать кровь, плотник из меня выйдет безногий.
Я торопливо замотал ступни онучами, всунул в башмаки. Рванулся встать — и едва не рухнул на доски. Ноги не держали, вместо них торчали две дубовые колоды.
Нужно к печи. Живо. Я сгреб улов за скользкие жабры, подхватил удилище и, глухо стуча негнущимися ногами, погнал прочь с настила.
Я вышиб
