Только сейчас, когда напряжение отпустило, тело вспомнило о трех днях каторги. Навалилось всё разом. Руки тряслись мелкой дрожью, под лопатками горело огнем. В животе урчало от сосущего голода. Хотелось только одного — добраться до кошмы и сдохнуть до утра, провалившись в черную яму сна.
Я поплелся прочь от причала. Решил срезать путь за бараками, нырнул в узкий проход между стенами — и внезапно замер.
Из-за угла слышались злые голоса. Я мгновенно вжался спиной в шершавые бревна, сливаясь с тенью, и затаил дыхание.
Первый голос я узнал бы из тысячи. Волк.
— … думает, смердов своими игрушками купил, — цедил он со злобой. — Веслами да щепками.
Второй голос ему вторил подобострастный и гнусавый. Крыв.
— Так черная кость за него горой теперь. Дубина при всех его мастером кличет. Щукарь старый поддакивает. Атаман вон, сам ходил щупал — доволен. Его теперь голыми руками не возьмешь…
— Это покуда Атаман здесь, — оборвал его Волк с глухим раздражением.
— То есть?
— Завтра проверочный ход, а там и в рейд пора, — Волк зло усмехнулся. — А мастеров в набег не берут. Берегут. На берегу оставляют горшки стеречь да дыры латать.
Я стиснул зубы. Сука. А ведь он прав. Я сам, своими руками выстроил себе идеальную ловушку полезного ремесленника. Только вот ремесленники не делят добычу.
— Атаман уйдет, — глухо продолжал Волк. — И заберет на веслах всех, кто мог бы за щенка слово молвить. Дубину, Клеща, остальных. Малек останется здесь один.
— И чего?
— А того. В Гнезде всякое бывает, сам знаешь. Ночью искра отзовется, барак полыхнет… или топорище с крыши случайком в темя сорвется. Кто там разбирать будет, как приблуда окочурился, покуда мы на стрежне кровь лили? Спишут на дурной случай.
— Умно, вожак, — гнусаво хихикнул Крыв. — Идем.
Волк всё разложил как по нотам. Как только ушкуй скроется за поворотом, меня пустят в расход, а Атаману по возвращении просто предъявят хладный труп.
Шаги стихли в жидкой грязи. Я остался в глухой тени барака, вжимаясь спиной в холодные бревна.
Расклад был предельно ясен. На берегу я — хладный труп. Моя единственная броня — это палуба ушкуя.
Но кто в здравом уме посадит в боевую ладью тощего плотника с битым плечом? Никто. Там я лишний рот и обуза. Чтобы вырваться из Гнезда, мне нужно стать не просто полезным. Мне нужно стать незаменимым.
Я медленно поднял здоровую руку. Пальцы еще помнили ледяной ожог Реки и тот странный гул воды, и карту. Ту самую чертовщину, из-за которой Волк назвал меня порченым. Я чуял стремнину и видел дно так же ясно, как сейчас видел свои ладони.
Значит, так тому и быть. Пришло время. Завтра я должен разобраться в этом чутье. Вцепиться в него зубами и заставить Реку работать на себя.
И тогда Атаман сам перережет глотку любому, кто попытается списать меня на берег.
Глава 9
Но пока сердце стучит в груди — Видь то, что скрыто. Иди. Иди.
(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)
Я проснулся с первыми лучами солнца. Тело предсказуемо ныло после трех дней каторжного труда, но голова была ясной. План намечен еще вчера. Волк, Крыв, угрозы — это всё потом. Сейчас у меня одна задача: взять под контроль то, что проснулось в моей голове. Я натянул онучи, влез в жесткие башмаки и вышел из барака.
Утро было холодным. Туман стелился над рекой густой пеленой. Я пошёл к поварне.
Дарья уже готовила завтрак, возилась у печки, гремела заслонкой. Сегодня рядом с ней крутилась худая девчонка лет шестнадцати в просторном сером платье, с длинной косой, перехваченной шнурком. Я видел её раньше мельком — дочь Дарьи или племянница, вечно с вёдрами или тряпками. Дарья кивнула мне, не отрываясь от котла.
— Налей ему, Зойка, — бросила она через плечо. — И рыбы положи.
Девчонка метнулась к столу, схватила миску. Ловко и быстро наполнила её. Положила сверху кусок вяленой рыбы. Она протянула мне еду, глядя исподлобья внимательными глазами. Я взял миску. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись.
— Спасибо, — сказал я.
Она ничего не ответила, только коротко кивнула и шмыгнула обратно за печь. Дарья хмыкнула, но промолчала.
Я сел прямо на крыльцо и быстро вкинул в себя горячую еду, а потом вернул пустую миску на стол и зашагал к реке. Пора браться за главную задачу на сегодня.
Ушкуй мерно покачивался на волнах, а работа над ним уже кипела, несмотря на ранний час. Наверное, готовились к малому ходу.
— Малёк, — окликнул меня Щукарь, заметив моё приближение. — Вовремя. Нужна твоя голова.
Я подошёл к нему:
— Что стряслось? Сегодня же малый ход.
Щукарь мрачно ткнул пальцем в обшивку изнутри, чуть выше водного следа:
— Был бы на рассвете, кабы дерево не сыграло. Видишь? Трещины пошли. На берегу их не было, а тут вылезли. Мы ладью на катки туда-сюда тягали, борта гуляли. Да и ты кувалдой полвечера в скулу лупил, когда распорки бил. Старое дерево отдачи не любит — вот волокно и поползло. Если на стремнину так выйдем — волной размочалит. Атаман рвет и мечет, отчаливать требует, да я уперся. Надо крепить. Как думаешь?
Я присел на корточки, внимательно осмотрел трещины. Они шли вдоль волокон. Глубокие, но не критичные. Дерево вокруг было крепким.
— Менять доски не будем, — сказал я, проведя пальцем по трещине. — Займёт полдня. Укрепим изнутри. Поставим короткие планки-перемычки, прибьем их намертво поперек щелей. Нагрузка разойдется по ним, и трещина дальше не поползет.
Щукарь кивнул, оценивающе глядя на меня:
— Быстро и надёжно. Хорошо. Гнус, — гаркнул он знакомому парню, — тащи дубовые планки и гвозди. Будем ставить перемычки, как Малёк сказал.
Гнус кивнул и побежал за материалами. Я остался стоять рядом со Щукарём.
— Значит, сегодня проверяем? — уточнил я.
— До полудня управимся и можно. Ну или завтра, край. Как атаман скажет. — хмыкнул Щукарь. — Пройдёмся вниз по реке, посмотрим, как новые вёсла работают, как руль держит. Бурилом всё равно не отстанет.
Вскоре с починкой мы управились. Перемычки стояли на своих местах, прибитые намертво, щели были проконопачены.
Щукарь обтер липкие руки пучком пакли и посмотрел на меня одобрительно:
— Добрая работа, Малёк. Ушкуй готов к ходу. Пойду Атаману отмашку дам.
Я кивнул, обмывая руки в реке:
— Щукарь, спросить хочу.
Он повернулся ко мне, щурясь от солнца:
— Ну?
— У тебя снасть какая-нибудь найдется? Удочка? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Хочу посидеть у воды, пока время есть.
Щукарь удивлённо вскинул бровь, оглядел
