короткими, лопасть уже не так глубоко вспарывала струю. Даже с берега было видно, как надулись жилы на его шее — тяжелый ясеневый дрын жрал его силы.
А Долговязый с моей кривулей всё тянул в одном ритме. Он не рвал пупок. Просто вколачивал весло мерно и неумолимо. Несколько мгновений и он пядь за пядью, начал сжирать расстояние между челноками.
Гвалт на берегу разом просел, сменился неуверенным шумом.
— Гляди-ка… — выдохнул кто-то за спиной. — Нагоняет тощий-то!
Дубина рядом со мной окаменел. Усмешку с его лица стерло, словно наждаком.
Восемьдесят саженей. Девяносто.
Душегубки снова пошли борт о борт. Рыжий хрипел, выкручивая себе плечи, пытаясь удержать первенство, но тяжесть брала свое. А мое весло входило в воду мягко, почти без брызг, и изогнутая лопасть толкала ладью вперед. Долговязый даже не запыхался.
Челноки подлетали к разворотной вешке нос к носу. Вот он — момент истины. Заложить крутой вираж на течении — тут-то и покажет себя баланс и настоящая хватка.
Толпа онемела. Только слышно было, как тяжело дышат мужики на берегу.
Я впился глазами в качающийся на воде хворост. Сейчас всё решится. Либо мой расчет порвет в клочья их дедовские привычки, либо я полечу на дно, став главным шутом этой стаи.
Глава 8
Кровью из носа, звоном в ушах — Так отступает животный страх.
(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)
Челноки подлетали к вешке. Рыжий с дедовской дубиной шел впереди, но уже хрипел, выкручивая красные от натуги плечи. Долговязый с моим веслом тянул следом — ровно, тягуче, словно только-только разогрел кровь.
Моментом истины станет крутой вираж на струе — тут-то вода и покажет, чья хватка крепче.
Рыжий первым долетел до хвороста. Навалился на древко, закладывая дугу, гася набранный ход. Узкая лопасть вхолостую вспарывала пену при резком заломе, не давая нужного упора. Ему пришлось рвать жилы еще на три-четыре лишних замаха, чтобы развернуть скорлупку, и каждый этот рывок сжирал его силы.
Долговязый подошел к вешке вторым, но суетиться не стал. Он с силой вогнал изогнутую лопасть в реку почти отвесно, превратив весло в кормовой руль. Широкий ковш намертво вгрызся в струю, не соскользнув ни на пядь. Одно мощное движение корпусом — и челнок крутанулся на месте, как на гвозде, не теряя разгона, а потом с ходу вырвался вперед на целый корпус.
Берег ахнул. Ошарашенный гул прокатился по ватаге. Из рядов «черной кости» донеслись хриплые крики:
— Гляньте! Гляньте, как крутанул!
— Словно по суху зашагал!
— Бесовская кривуля!
Старый Дубина стоял рядом со мной. Его изрезанное морщинами лицо окаменело. Кулаки медленно разжались, а плечи бессильно опустились. В эти мгновения старик понял, что проиграл не просто утренний спор.
Я ликовать не спешил, жадно мотая на ус то, что показала вода. У дедовского весла угол входа плохой — отсюда и потеря скорости на вираже, а мой гребец сберег дыхалку на одном только упоре в струю. Хоть и разгонялся поначалу тяжело — с непривычки к новому балансу.
Обратный путь превратился в избиение. Долговязый на моем весле шел уверенно как по ниточке, с каждым взмахом растягивая отрыв. Изогнутая лопасть без брызг ныряла в волну, черпала воду и споро толкала челнок. Парнишка даже не запыхался. С такой хваткой он мог махать до самого заката.
А Рыжий спекся окончательно. Проклятый разворот сожрал не только его дыхание, но и кураж. Замахи стали короткими, рваными. Теперь его челнок полз по реке тяжело, будто доверху груженый камнем.
Полсотни саженей до берега. Сорок. Тридцать. Разрыв неумолимо рос. Вода только что доказала всей стае: острый ум всегда бьет тупую дурь.
Двадцать саженей. Пятнадцать. Десять. Нос челнока с влажным хрустом врезался в прибрежный песок.
Долговязый шумно выдохнул, бросил весло на дно и утер лоб. Он вспотел, но не загнался. Грудь его ровно ходила и руки не тряслись.
Я мысленно считал удары сердца, глядя на отстающего. Десять. Двадцать. Тридцать. Рыжий всё ещё болтался на воде, на одних жилах подгребая к берегу. Каждый замах давался ему с боем.
Спустя добрых полсотни ударов его скорлупка наконец ткнулась в отмель. Он вывалился на сушу кулем. Морда багровая, рубаху хоть выжимай.
Вся ватага молчала, заново оценивая чужака. Я стоял ровно, не позволяя себе ни ухмылки или победного оскала. Лицо держал каменным, но внутри растекалось удовлетворение. Я снова заставил их принять мою правду. Не языком чесал — делом вбил.
Бурилом молча оглядел обоих парней, шагнул вперед и встал между челноками.
— Ну, как сам? — бросил он Долговязому.
Тот кивнул, сглатывая слюну:
— Живой, атаман. Руки гудят, но терпимо. Хоть сейчас еще раз до вешки сбегаю, не вру.
Атаман перевел тяжелый взгляд на Рыжего:
— А ты чего скажешь?
Тот замотал головой, сплевывая вязкую слюну:
— Пупок развязался, атаман. Еще круг — и я бы там на воде помер. Не обессудь.
Бурилом сухо кивнул, принимая расклад без лишних эмоций. Шагнул к брошенным на песок веслам. Сгреб в ручищи мою кривулю, взвесил, провел ладонью по изгибу лопасти, проверяя слой и хватку. Потом поднял дедовский дрын Дубины. Сравнил вес.
Стая ждала, затаив дыхание.
Наконец Бурилом развернулся к плотнику:
— Тут и слепому всё ясно, Дубина. Щепка Малька воду режет злее, весит меньше, а в руке лежит сподручнее. Гребец на ней вдвое меньше сил сжег. Вся ватага видела.
Он выдержал паузу и припечатал жестко:
— Спор ты слил, но зубами скрежетать не время, такие ковши нам на стремнине ой как сгодятся. Теперь слушай мой сказ. Будем менять все весла на ушкуе. Оба борта. Если оставим твои дубины с одного края, а эти с другого — ладью юлой на течении закрутит. Значит, рубим всё заново. Щукарь! Сколько их там?
Старик тут же подал голос:
— Дюжина рабочих на ладью, атаман. Да пара запасных. Четырнадцать штук итого.
Бурилом кивнул, буравя взглядом побелевшего плотника:
— Четырнадцать штук. Срубишь их все по задумке Малька. Тютелька в тютельку. Чтоб каждое в руке играло, как это. Усек?
Дубина стоял молча, до зубовного скрипа стиснув челюсти. Пялился на мою кривулю, словно на чудо заморское. В его глазах билось глухое, нехотя признанное уважение старика к чужому ремеслу. Наконец он тяжело, как бык под ярмом, склонил голову:
— Твоя взяла, атаман. Срублю. Четырнадцать штук. Волосок к волоску.
Бурилом коротко хмыкнул и вперил в меня свой взгляд. Одобрение в нем мешалось с жестким прищуром:
— За пояс ты его заткнул, мастер. Весельники теперь под твоей рукой. Но вот
