руками мастера, высекающими мой замысел из дерева.
Шаг за шагом из колоды рождалось мое весло — идущее на конус веретено и широкая, чуть вогнутая лопасть. Диковинное для здешних рек.
Солнце успело подняться до зенита. Дубина работал в молчании. Наконец он отложил скобель и тяжело выдохнул, глядя на оба весла, лежащих на верстаке бок о бок. Молча сгреб их в свои медвежьи ручищи. Взвесил. Покрутил, пробуя хватку.
— Твое и впрямь легче, — глухо выдавил старик, взвешивая весло в руке. — Сильно легче. Только пух пухом и останется. Хрустнет на первой стремнине под добрым молодцом.
Он перехватил мое весло поудобнее и с коротким замахом всадил лопасть в край массивного верстака. Решил взять на излом. Дерево глухо ухнуло, весло спружинило, но даже не пискнуло. Дубина нахмурился, крякнул и вмазал еще раз, со всей дури. Ясень выдержал, только звон пошел по мастерской.
Старик нехотя кивнул, уставившись на инструмент:
— Крепче, чем с виду кажется. Может, сразу и не в щепу, но вода — не верстак, там и поглядим, чья правда.
Он сгреб оба весла и глянул на меня:
— Готово дело, щенок. Идем к Бурилому. Пусть сгоняет ватагу. Хочу, чтоб каждая собака в Гнезде видела, как ты жиденько обделаешься.
Мы вышли из-под навеса на слепящий свет. Солнце стояло в зените. Дубина пер впереди, впечатывая сапоги в пыль, я шел следом, сжимая свое весло. Напряжение скручивалось внутри тугой пружиной. Сейчас пан или пропал. Либо я докажу, что моя голова чего-то стоит, либо превращусь в местного шута, которого больше никто слушать не станет.
Атамана мы нашли у избы — он о чем-то толковал со Щукарем, тыча пальцем в сторону реки. Завидев нас с деревом наперевес, он оборвал фразу на полуслове и сдвинул кустистые брови:
— Дубина? Малёк? Чего приперлись?
Плотник молча бросил свое весло к ногам Бурилома. Я положил свое рядом. Старик упер кулаки в бока и рявкнул так, чтобы слышали зеваки вокруг:
— Спор у нас вышел, атаман! Этот малёк брешет, что его кривуля лучше моего весла воду режет. Я говорю — бесовская дурь! Решили на деле проверить. Нужны два челнока да два гребца ровной силы!
Атаман медленно присел на корточки. Взял в руки дедовское весло, потом мое. Взвесил, провел мозолистой ладонью по изгибу лопасти, проверяя баланс и хватку.
— Твое справное, Дубина, — хмыкнул Бурилом. — А у этого… легкое. И кривое, как сабля степняка.
Он поднял на меня немигающий взгляд:
— Ты хоть соображаешь, во что ввязался, Малёк? Дубина весла режет дольше, чем ты на свете коптишь. Если жиденько обосрешься — я тебя сам на смех подниму.
Я выдержал его взгляд, не моргнув:
— Уверен, атаман. Мое весло ходу больше даст, а сил отнимет меньше. Хочу на воде доказать.
Бурилом медленно распрямился, и в его бороде скользнула усмешка:
— Добро. Люблю борзых. Щукарь! Гони ватагу на берег. Пусть все бросают дела. Спустите на воду две одинаковые лодки и найди мне двух парней покрепче — чтоб в плечах и в весе ровня были.
Щукарь только хмыкнул и потрусил сквозь лагерь, зычно созывая народ. Весть о том, что приблуда забился со старым Дубиной, разлетелась по Гнезду со скоростью лесного пожара. Такого цирка здесь давно не видели.
Вскоре берег наполнился зеваками. Собралось человек сорок — мужики, женщины, щенки-подростки. Все галдели, тыкали пальцами, кто-то уже заключал пари.
Чуть поодаль, в компании своих цепных псов, стоял Волк. Он скалился, предвкушая веселье.
У самой воды уже покачивались два легких рыбацких челнока — узкие, верткие скорлупки, рассчитанные на одного гребца в центре.
Бурилом шагнул к самой кромке воды и вскинул руку. Гвалт на берегу разом стих, словно отрезало.
— Два гребца! — рявкнул Атаман так, что над рекой пошло эхо. — Чтоб в плечах ровня и дури одинаково! Кто пойдет?
Из толпы вывалились двое парней из «черной кости». Оба здоровенные, кряжистые, привыкшие рвать жилы на веслах от зари до зари.
— Сгодятся, — прищурился Щукарь, оценивающе оглядывая их стать. — В обоих дури немеряно, весят ровно. Уговор честный.
Атаман кивнул:
— Добро. Ты, Рыжий, — он ткнул пальцем в коренастого, — берешь дрын Дубины. А ты, Долговязый, берешь кривулю Малька. На воду!
Парни разобрали весла. Покрутили в мозолистых руках, приноравливаясь к хвату, прыгнули в челноки и в пару гребков отошли от берега. Душегубки встали борт о борт, нос к носу.
Бурилом махнул рукой на качающуюся вдалеке старую рыбацкую вешку — связку хвороста на деревянном поплавке шагах в ста от берега:
— Вешку видите? Рвете до нее, огибаете и назад. Чей челнок первым носом в песок ткнется — тот мастер и победил. Усекли?
Гребцы мрачно кивнули, перехватывая весла поудобнее.
Толпа на берегу замерла. Ни шепотка, только река плещет. Я стоял плечом к плечу с хмурым Дубиной. Сердце колотилось о ребра, как кузнечный молот. В эти секунды решалось всё.
Атаман вскинул руку высоко над головой:
— На весла!
Короткая, звенящая пауза. Только крик одинокой чайки над водой.
— Пошли!
Рука рухнула вниз. Гребцы разом рванули воду.
Челноки дернулись, взметая брызги, и сорвались с места. Первые несколько саженей они шли нос к носу.
Рыжий с дедовским веслом Дубины навалился всей дурью. Он вгонял прямую лопасть глубоко в реку, выталкивая скорлупку мощными рывками.
Долговязый с моим веслом шел иначе. Ему не приходилось рвать жилы на каждый замах — гнутая лопасть сама цепляла струю. Гребки шли чаще и плавнее.
Десять маховых саженей они шли вровень. Берег затаил дыхание.
Двадцать саженей. Тридцать.
И тут грубая сила взяла свое. Рыжий крякнул, навалился на прямое весло всем телом, вложив в гребок всю мощь — и его челнок рванул вперед, с ходу вырываясь на полкорпуса.
Толпа загомонила. Кто-то азартно гаркнул:
— Рыжий жмет! Дубина впереди!
Старый плотник стоял рядом со мной, и в его жесткую бороду впервые заползла довольная усмешка. Я краем глаза видел, как победно развернулись его плечи.
Я остался спокоен. Простой расчет: тяжелая дубина дает бешеный рывок на старте, пока в мышцах гуляет дурь, но река не прощает суеты, а гонка — это не один бросок. Посмотрим, на сколько его хватит.
Сорок саженей.
Рыжий с дедовским веслом вырвался на целый корпус, а то и больше. Он метал лопасть в воду с яростью медведя, его скорлупка так и скакала по волнам.
А Долговязый с моим веслом шел иначе. Ровно, тягуче, не сбивая дыхания. Отставал, но хватки не терял.
Шестьдесят маховых. Семьдесят.
И тут река начала брать свое. Рыжий потяжелел. Его замахи стали рваными,
