должно сдюжить.
— Другого выхода нет, — хмуро ответил я.
Щукарь хлопнул себя по коленям:
— Добро. Что нужно для этой твоей… затеи?
— Две крепкие доски. Наружная — шире пробоины на ладонь с каждой стороны. Кусок просмоленной кожи на подложку. Пакля, кипящая смола, обрезки дуба под скобы и мужики — двое-трое, чтобы снаружи подержали.
Щукарь коротко кивнул:
— Доски найду. Кожа… старый тент есть, просмоленный. Паклю возьму, смолу в котле разогреем. А люди… — он глянул в сторону сараев, — Гнус пойдет. И еще пару парней кликну.
— Тогда быстрее. Солнце не ждет.
Старик быстро пошел к сараям, а я остался у ушкуя. Времени на долгие раздумья не было. План выстроился в голове четко: сначала наружный пластырь, быстро прошить скобами, пока мужики держат. Потом лезть внутрь, забивать паклю и ставить распорки.
Обязано сработать.
Щукарь вскоре вернулся. С ним шагали трое: Гнус и двое угрюмых мужиков. Они волокли доски, моток пакли, жесткий кусок тента и котелок, от которого несло едкой смолой.
— Принесли, — выдохнул Щукарь. — Командуй, Малёк.
— Сначала внешняя часть, — бросил я.
Мы работали слаженно и без лишнего трепа. Доску обтесали топором, чтобы перекрывала рваные края с запасом. Тент грубо обрезали ножом по форме доски. Кожа ляжет между деревом и бортом.
— Взяли! — скомандовал я Щукарю и мужикам. — Прижмите заплатку к борту снаружи. Ровно! Давите всем весом.
Мужики навалились грудью на доску, прижимая ее в скуле ладьи. Я схватил скобу и молот.
— Гнус, лезь внутрь! — гаркнул я. — Как конец скобы прошьет борт — подкладывай плашку и сразу загибай намертво!
— Понял! — Гнус перемахнул через планширь.
Я приставил острые ножки железа к заплатке, целясь в целое дерево по краям пробоины, и коротко замахнулся.
ДЗЫНЬ!
Железо со скрежетом впилось в доску. Дуб недовольно треснул.
ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!
Скоба прошила заплатку и борт насквозь.
— Загибай! — заорал я.
Изнутри ухнул молот Гнуса.
— Вторая!
— Готово!
Мы били в унисон. Я снаружи вгонял железо в дерево, Гнус изнутри намертво плющил концы. Вторая скоба. Третья. Четвертая. Звон стоял такой, что закладывало уши.
ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!
Наконец, четвертая скоба вросла в дуб по самую спинку.
— Отпускай! — крикнул я.
Мужики осторожно отстранились. Заплатка сидела как влитая, намертво пришитая железом к борту ушкуя. Рваной дыры больше не было.
— Заплатка сидит, — хрипло выдохнул я. — Теперь забиваем мясо.
Я перемахнул через борт внутрь ладьи, утягивая за собой тяжелый котелок. Воняющая гарью, кипящая смола плескалась на самом дне.
Я схватил моток пакли. Рвал жесткие пряди, топил их в черном вареве и вбивал в щель. Следом шло зубило, игравшее роль конопатки. Я яростно вколачивал смоляную набивку, спрессовывая её удар за ударом. Слой за слоем, снизу вверх, пока пробоина не превратилась в сплошной черный рубец.
— Гнус! Доску!
Сверху свесилась узкая, толстая дубовая плаха. Я перехватил её, наложил изнутри прямо поверх горячей смолой пакли. До ближайшей гребной банки — массивной поперечной скамьи — оставалось чуть больше пяди. Идеальный упор.
— Клинья давай. И кувалду!
Щукарь сунул мне через борт тяжелый молот и охапку выструганных мной дубовых клиньев.
Я приставил первый враспор между наложенной доской и банкой. Угол лег как влитой. Короткий замах.
БАМ!
Клин с хрустом вгрызся в щель. Внутренняя доска жалобно скрипнула, вминаясь в смоляную кашу.
БАМ! БАМ! БАМ!
Второй клин. Третий. Я вгонял их один за другим, распределяя чудовищный напор по всей длине пробоины. Дерево под ударами глухо стонало. Смола с тихим шипением выдавливалась по краям.
БАМ! БАМ! БАМ!
Плечо горело огнем, но я лупил наотмашь. Шестой, последний клин я вбил с такой звериной дурью, что молоток отскочил от намертво от вставшего дерева, едва не выбив мне зубы.
Всё. Городьба моя встала намертво.
Встречный упор сработал. Изнутри — раздавленная клиньями в камень смоляная пробка. Снаружи — прошитый скобами щит. Вода тут хода не найдет.
Я тяжело перевалился за борт и осел на землю, судорожно глотая ртом воздух. Щукарь и его мужики стояли рядом, молча глядя на меня.
— Готово, — выдохнул я, не поднимая головы. — Не сорвет.
Старик шагнул вплотную. Ощупал внешнюю заплатку, намертво стянутую железом, потом перегнулся через планширь, оценивая вбитую враспор древесину.
— Хитро, — глухо выдохнул Щукарь, разглядывая вбитые клинья. — Дюже хитро. Но сдюжит ли? Воду не пустит?
Я стер пот со лба, размазав по лицу угольную сажу.
— Река покажет. Другой проверки не бывает.
Старик мрачно кивнул:
— Зальет воду — пойдешь на дно. А если удержит…
Он не договорил, но я и так знал. Если удержит — я заберу у Волка еще кусок власти.
Солнце уже цеплялось за верхушки леса, окрашивая весеннюю воду в цвет дурной крови. До заката оставались считанные часы.
— Вычерпываем воду из нутра, — скомандовал я. — Сушим дно.
Гнус и мужики схватились за деревянные черпаки и ведра. Мы яростно вымакивали скопившуюся на дне грязь и жижу досуха.
Тем временем берег за нашей спиной начал чернеть от людей. Ватага сползалась к стапелю из изб и бараков. Они ждали представление.
Впереди стоял Волк. Он откровенно скалился, сложив руки на груди, уже предвкушая, как вода с веселым журчанием ударит сквозь мою заплатку. Рядом с ним, неподвижной глыбой, высился Бурилом.
Когда днище выскоблили насухо, Атаман шагнул к стапелю. Его взгляд сверлил меня насквозь.
— Закончил? — сухо спросил он.
— Закончил.
— Спускаем.
Толпа жадно, единым гулом выдохнула.
Щукарь поравнялся со мной, вытирая руки о штаны:
— Малёк… сдюжит?
Я сжал кулаки. Должно, но я также знал, что вода коварна и всегда ищет слабину.
Я молча кивнул.
— Навались! — гаркнул Щукарь мужикам.
Гребцы вцепились в толстые канаты. Ладья вздрогнула. Подложенные под киль бревна-катки жалобно заскрипели, и тяжелая туша нехотя поползла вниз. Корабль набирал ход, неумолимо приближаясь к реке.
Всплеск. Корабль вспорол воду.
Ушкуй грузно сошел с катков, осел и качнулся. Река жадно хлюпнула, полностью скрывая мой пластырь под темной гладью.
Над берегом повисла звенящая тишина. Снаружи было ничего не разглядеть. Пустила ли ладья течь — сейчас знала только река. И тот, кто ступит на борт.
Бурилом не проронил ни слова. Он ступил на мокрые доски причала и огромным медведем перевалился внутрь ушкуя.
Волк подался вперед, вытягивая шею. Щукарь рядом со мной просто перестал дышать.
Я стоял неподвижно, не разжимая кулаков.
В чреве ушкуя было тихо. Атаман скрылся за бортом. Мы видели только его широкую спину — он сидел на корточках на самом дне, прямо над моей заплаткой.
Атаман медленно провел ладонью по стыку досок, проверяя дно на влагу.
Замер.
А потом медленно поднял голову. Из-под кустистых
