только зубило, молоток и рваная рана в борту корабля.
Из ближайшей добротной избы вылетел Волк. Босой, в одной расхристанной рубахе, с перекошенной от бешенства мордой.
— Ты что творишь, щенок⁈ — взревел он, продираясь сквозь толпу и шагая ко мне. — Оглох⁈
Я не ответил.
БАМ!
Волк подлетел вплотную. Его лапа вцепилась мне в правое плечо, рывком разворачивая к себе.
— Я с тобой разговариваю, гнида!
Я посмотрел на его налитые кровью глаза. Спокойно повел плечом, сбрасывая его руку, развернулся обратно к борту и поднял молоток.
БАМ!
Волк оторопел. Его дружки за спиной ошарашенно заткнулись. Кто-то в толпе нервно хохотнул. Они опешили. Наверное думали, что я буду скулить и жаться по углам, но я снова поднял молоток.
БАМ! БАМ! БАМ!
Толпа расступилась. Из тумана тяжело, как медведь, вышел Бурилом. Лицо Атамана было чернее грозовой тучи. Он подошел вплотную.
Я замахнулся.
БАМ!
— Хватит, — глухо бросил Бурилом.
Я приставил зубило к новому месту.
БАМ!
— Я сказал — хватит, — в голосе Атамана лязгнула сталь. Тяжелая ладонь легла мне на предплечье, намертво блокируя замах.
Я выпрямился. Не пытаясь вырвать руку, посмотрел ему прямо в глаза и сказал так, чтобы слышал каждый:
— Холодно, Атаман. И голодно. Будет горячая каша от пуза и доступ к кузне — будет тишина. Не будет — я буду греться так каждое проклятое утро.
Над берегом повисла звенящая тишина.
Щукарь в толпе обреченно прикрыл глаза рукой. Желваки на челюсти Атамана вздулись буграми. Пальцы на моем предплечье сжались так, что кости затрещали.
Глава 6
Плата за зрение — боль и дрожь,
Ты это знаешь. И ты берешь.
(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)
— Ты вздумал торговаться со мной, приблуда? — прошипел Бурилом. В его шепоте было больше смерти, чем во всех криках Волка.
Я не ответил и тут Волк сорвался.
— Я тебе кишки на мачту намотаю! — взревел он.
Его рука на рефлексе метнулась к поясу за ножом, но ножа на исподнем не было. Волк кинулся на меня с голыми руками.
Я не дрогнул и не отступил ни на палец. Просто сжал рукоять молотка, готовясь к драке.
Но за миг до удара Атаман выкинул свободную руку. Волк на полном ходу впечатался грудью в его ладонь, как в каменный столб.
— Стоять, — не повышая голоса, припечатал Бурилом. — Место.
Волк захрипел, сглотнул и, трясясь от ненависти, отступил на шаг.
Бурилом медленно повернулся ко мне. Теперь я увидел его настоящую ярость.
Он наклонился к самому моему лицу. Изрезанная шрамами кожа почти касалась моего носа.
— Ты вытащил корабль из грязи. Молодец, — процедил Атаман. — Но это не делает тебя бессмертным. Я прямо сейчас прикажу швырнуть тебя в воду с валуном на шее, и никто слова не скажет. Твоя борзость сгниет на дне вместе с тобой. Понял?
Хватка на руке стала невыносимой, но я не отвел взгляда. Мне нечего терять, и он мог прочитать это в моем взгляде.
Тишина затягивалась.
Наконец губы Атамана дрогнули. На его лицо выползла кривая усмешка.
— Кто много на себя берет, тот за слова свои хребтом отвечает, — громко бросил Бурилом, так чтобы все слышали. — Ответишь за дерзость?
Я коротко кивнул.
— Добро.
Атаман отпустил мою руку и рявкнул через плечо:
— Дарья!
Женщина, кутаясь в платок, испуганно вынырнула из толпы.
— Кормить его будешь трижды в день. Как воинов. Каша, мясо, хлеб.
Она торопливо закивала.
Бурилом снова перевел взгляд на меня: — В кузне работать дозволяю. но с Микулой сам договаривайся.
Я кивнул.
— Слушай сюда, Малёк, — Бурилом вперил в меня взгляд. — К закату эта дыра должна быть зашита. Так, чтобы ни капли не сопливило. Если солнце сядет, а вода найдет щель — я лично накормлю тобой раков.
Он выдержал паузу.
— Сделаешь — получишь сухой угол у печки в общем бараке. Понял?
— Понял, Атаман.
Бурилом тяжело развернулся и молча пошел к своей избе. Толпа расступалась перед ним.
Волк напоследок оскалился. Его взгляд ясно говорил: «Ты сам залез в петлю, щенок. Мне осталось только выбить табуретку».
Люди расходились неохотно, оглядываясь и шепчась. Щукарь задержался. Подошел вплотную и мрачно глянул на меня.
— Атаман слов на ветер не бросает, парень. Зальет воду — пойдешь на дно. Рука у него не дрогнет.
И старик побрел прочь.
Туман редел. Первые лучи теплого солнца мазнули по берегу.
Уговор скреплен кровью. Ставка — моя жизнь, а награда — первый шаг со дна этой выгребной ямы. До заката оставалось десять часов.
Хватит за глаза.
Я приставил зубило к дереву.
БАМ!
Звук снова покатился по реке, но на этот раз никто не вышел ругаться.
БАМ! БАМ! БАМ!
* * *
Через некоторое время желудок скрутило спазмом, напоминая, что со вчерашнего дня внутри пусто.
Поварня пряталась в приземистой, закопченной избе. Дым валил из трубы сизым столбом. Запах вареного мяса, прелого зерна и горящих дров ударил в ноздри так, что рот мгновенно наполнился слюной.
Я толкнул тяжелую дверь.
Дарья стояла у пышущего жаром устья печи, мешая варево в котле. Дверь скрипнула. Она вздрогнула и замерла. В её глазах я прочел настороженность.
— Чего приперся? — бросила она, перехватив деревянную поварешку как дубину.
— Давай мою пайку, — ответил я спокойно. — Атаман велел кормить трижды.
Дарья поджала губы, но спорить не посмела. Зачерпнула со дна наваристую кашу, с чавканьем плюхнула её в выскобленную деревянную миску, а сверху швырнула увесистый кусок вареного мяса. Сунула миску мне в руки, пряча глаза.
Я молча кивнул и шагнул к порогу.
— Малёк, — глухо окликнула она в спину.
Я обернулся. В её взгляде сквозило предупреждение и беспокойство.
— Ты по мертвому льду идешь, парень, — сказала она тихо. — Волк тебе этого позора не спустит. Да и дружки его тоже.
— Значит, буду идти быстро, — улыбнулся я и вышел на морозный воздух. — Особенно когда другой дороги нет.
Присел прямо на крыльцо. Сожрал всё минут за пять, обжигая глотку и почти не жуя жесткое мясо. Вылизал деревянное дно дочиста. Тело мгновенно отозвалось горячим потом — топливо пошло в топку. От горячей еды немного разморило и я дал себе пару минут насладиться приятным чувством сытости.
— Посидели и будет, — подгоняя сам себя, встал со ступеней, вернул Дарье миску и отправился к кораблю.
У стапеля присел на корточки у пробитой скулы ушкуя. Щель шириной в полкулака, края измочалены. Местные, наверное, просто забили бы ее паклей со смолой, но я знал: так не пойдет. Корабль — не изба. На речной
