хрен вырвет.
Микула хмыкнул.
— Дело говоришь. Сделаю длинные. Угля пожгу, да железа больше уйдет, но держать будет.
Он сунул остывающую заготовку обратно в горн и навалился на мехи.
— Клинья свои сам теши, — бросил кузнец через плечо. — Под навесом колода и дубовые чурбаки. Топор там же.
Я вышел во двор. Воздух здесь показался ледяным после кузни, но это ненадолго. Нашёл массивную колоду, утопающую в щепах, вытащил из нее колун. Выволок дубовый чурбак. Плечо противно заныло, напоминая о травме, но я стиснул зубы и перехватил топорище.
Удар. Топор вязко вгрызся в плотную древесину.
Удар. Дуб недовольно хрустнул.
Удар. Полено с треском развалилось надвое.
Я гнал от себя усталость, вырубая из неподатливого дуба грубые треугольные заготовки. Руки гудели, содранные вчера мозоли снова лопнули, пачкая топорище сукровицей, но я не останавливался. Из кузни мерно бил молот.
Когда я вернулся в удушливый мрак кузницы с охапкой грубых заготовок, на верстаке уже остывали три черные скобы.
Микула мазнул взглядом по моим поленьям:
— Для сопляка — сойдет. Теперь до ума доводи.
Он выхватил один из клиньев, прижал к верстаку и с силой прошелся скобелем, срезая толстую стружку.
— Угол держи ровный, гладь в ноль. Иначе на полпути застрянет или щепу даст. На, теши.
Я расположился на полу, зажав дубовую заготовку между коленями, и начал снимать жесткую стружку.
ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!
Наковальня звенела. Скобель с хрустом вгрызался в дуб. С громким шипением раскаленное железо погружалось в бадью, выплевывая клубы пара. Жара выжимала из тела последние соки. Едкий пот заливал глаза, смешиваясь с угольной пылью, рубаха намокла так, хоть выжимай. Тощий подмастерье в углу без остановки качал мехи, похожий на чумазого чертенка.
Наконец в воду с громким пшиком полетела последняя скоба.
Я отбросил нож и сгреб в кучу пятнадцать гладких клиньев. Дерево скользило от моего пота.
Микула вытер багровое лицо подолом кожаного фартука и криво усмехнулся:
— Ну, железо свое взяло. Твоя очередь, корабел. Показывай, чего твоя задумка стоит.
Я сгреб еще теплые скобы и клинья в охапку:
— Спасибо за работу, мастер.
Микула посмотрел на меня уже без прежнего презрения:
— Руки у тебя растут откуда надо. Как звать-то? А то всё «малёк» да «приблуда».
— Для Гнезда я — Малёк, — ответил я спокойно. — А так — Ярослав.
Микула хмыкнул, покачав седой головой:
— Ну, бывай, Ярик. Если сегодня ладью не утопишь — глядишь, и ватага твое имя выучит.
Я шагнул из полутьмы кузни на слепящий свет, прижимая к груди охапку еще теплых скоб и гладких дубовых клиньев. Солнце перевалило зенит. До заката оставалось часов восемь.
Внутри всё оборвалось еще за десяток шагов до стапеля.
Рана в скуле ушкуя, которую я с утра кропотливо зачищал под железо, теперь зияла рваной, уродливой пастью размером в две моих ладони.
Я сбросил клинья на землю и подошел вплотную. Края борта были зверски, по-варварски измочалены. На затоптанной грязи белели свежие щепки. Кто-то остервенело ковырял здесь топором, намеренно выламывая целые куски просмоленного дуба. Моток пакли и горшок со смолой бесследно исчезли. Берег был пуст.
Я медленно выпрямился. Идиоты. Разворотили свой собственный корабль, грозя пустить на дно всю ватагу, лишь бы утопить лично меня.
Железом тут больше не поможешь. Зазоры стали слишком огромными — скобы не стянут изломанные края. План рухнул. Нужно было другое решение, и быстро. Атаман ждать не станет.
Я круто развернулся и пошел к сараям.
Щукарь по-прежнему сидел на колоде, перебирая снасти. Едва я подошел ближе, старик поднял голову, поперхнулся несказанным словом и резко нахмурился. Видимо, у меня сейчас было такое лицо, с которым обычно молча идут убивать.
— Что стряслось, парень? — хрипло спросил он, отбрасывая канат.
— Беда, старик, — бросил я, остановившись в шаге от него. — Ладью порезали. Дыру разворотили топором. Паклю со смолой сперли. Идем.
Щукарь тяжело крякнул, оперся на колени и встал.
— Разбирайте без меня, — бросил он мужикам. — Скоро буду.
До стапеля шли молча. Старик тяжело ступал по земле, искоса поглядывая на меня. Он не задавал дурацких вопросов — речной волк уже всё понял, просто не хотел верить до последнего.
У борта ушкуя Щукарь долго сидел на корточках. Его мозолистые пальцы медленно, словно ощупывая рану, скользили по свежим сколам измочаленного дерева. Он поднял светлую щепку, растер ее между пальцами и сплюнул под ноги.
— Топором рубили, стервецы. Вкось, по живому, — выдавил старик. — Нарочно раскурочили. И припасы твои забрали?
— Всё подчистую.
Щукарь выпрямился, утирая ладони о грязные штаны. Его глаза потемнели.
— Волк.
— Он или его шавки. Один леший, — я не сводил взгляда с изуродованного борта.
— Паскуда… — Щукарь снова в сердцах сплюнул. — Свой же корабль дырявит, лишь бы тебя сжить со свету. Это уже не собачья грызня из-за кости, парень. Он войну на истребление начал.
— Знаю.
Старик впился в меня колючим взглядом. Мое спокойствие явно выбивало его из колеи. Он ждал мата, воплей или отчаяния смертника.
— И что делать думаешь? — спросил он, понизив голос. — Солнце-то не стоит. Дыра с две ладони стала. Паклей тут хоть обмажься — вымоет к лешему, края в щепу разбиты. Тут и твое железо не спасет. А если не успеешь залатать…
Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Атаман пообещал накормить мной раков, если ладья пустит воду. И он сдержит слово.
Я посмотрел на развороченную рану в борту, потом на свои скобы и клинья.
— Стягивать не будем, — отрезал я. — Скобы тут уже не помогут. Сделаем иначе.
Щукарь нахмурился:
— Иначе? Как?
Я присел на корточки, подобрал кусок угля и начал чертить прямо на плоском валуне.
— Ставим заглушку. Снаружи — доска, под нее — кусок просмоленной кожи. Прибьем скобами насквозь. Концы я загну изнутри на деревянные плашки, чтобы железо дуб не порвало. Снаружи это рану закроет, примет первый удар волны, но воду до конца не удержит.
Я жирно дорисовал вторую часть схемы.
— А изнутри я забью эту дыру горячей паклей. Поверх положу еще одну доску и вот ее я намертво расклиню, уперев клинья в ближайшую банку.
Я посмотрел старику в глаза:
— Понимаешь? Клинья будут постоянно давить на внутреннюю доску, спрессовывая паклю в камень. Чем сильнее вода будет давить снаружи, тем крепче встанет вся эта городьба.
Щукарь молчал, буравя взглядом чертеж. Его губы беззвучно шевелились — старый речной волк прикидывал и взвешивал в уме физику процесса.
— Леший тебя дери… — прошептал он наконец. — Хитро придумано. Отродясь такого не видывал. Но… — он снова впился глазами в угольные линии, — …
