Читаем без скачивания Взрослые дети, или Инструкция для родителей - Елена Кабанова

А сделали ее нам… наши родители. Ведь у поколения шестидесятых, которое было нашим общим наставником, имелись два основных средства освоения действительности – романтизм и нонконформизм. И они их нам вручили от доброты душевной, всерьез предполагая: это – лучшее, что у них есть. А мы, согласно эстафете поколений, приняли – пусть формально – и понесли дальше, нашим детям. Так ли эти «приобретения» полезны, как кажется? Так ли они актуальны, как нам хочется? Пожалуй, стоит детально рассмотреть, что когда–то предлагали нам и что стоит предложит им, нашим наследникам.

Среди этих «предложений» неизбежно присутствуют «обманки» – соблазнительные, но опасные идеи, с массой «побочных эффектов», разрушающих личность. И многие прячутся в пышную упаковку «культурной традиции» — как уже упоминавшийся романтизм. Тем более, что в качестве художественного направления романтизм имеет чрезвычайно привлекательное «лицо» — многосторонний, плодотворный, темпераментный. Но в качестве идеологической «обманки» он примитивен и одновременно коварен. Почему? Да потому, что незатейливо играет на чувстве тревожности, используя психологические потребности большинства людей — «обожествление героя»[54] и поиск «волшебного помощника»[55]. Инстинктивное напряжение снижается, тревожность уходит, но самостоятельность и независимость суждения сводится к минимуму. О какой свободе выбора может идти речь, когда идеалы и герои служат для сознания прямо–таки нерушимой рамкой? Тут сам не заметишь, как твое видение мира превратится в игольное ушко или в оптический прицел.

Говоря о лидерах–пророках, чьи разглагольствования с одинаковым успехом оболванивают и младшее, и старшее поколение, мы уже касались причин «эпохального» стремления «одуреть во имя чего–нибудь великого». Но и отсутствие высоких (альтруистических или эгоистических) целей не избавляет человека от потребности понизить «уровень содержания» самостоятельного мышления в своем сознании. Отчего? Да оттого, что самостоятельности неизбежно сопутствует ответственность. Как говорил шекспировский персонаж Шейлок: «На голову мою — мои дела!»[56] И свое независимое мнение, в большинстве случаев, приходится защищать и от правых, и от левых, и от сочувствующих. Стереотипизированное мышление, равнение на героя и надежда на волшебного помощника сильно облегчают «земные тяготы». Правда, результат, мягко говоря, непредсказуем – как оно всегда бывает, если без карты бредешь по бездорожью, надеясь на удачу или вовсе на чудо.

Причинами подобного неверия в свои силы, обращения к помощниками и героям – и все это на фоне общего «усреднения» восприятия – становятся наши внутренние потребности: в эмоциональном допинге, в подавлении аномии, в психологической разрядке… А в качестве внешних причин выступает… правильно, романтизм. Он на протяжении двух столетий формирует образ так называемой «славянской души», основным наполнением которой служит… истерия. А также садомазохистский комплекс. Литературным воплощением загадочной славянской души отлично послужит «молодая девица Елизавета Расторгуева, не нашедшая еще себе занятия по вкусу», и оттого, «когда в доме появлялся новый человек, она зазывала его к себе, и начинался головокружительный разговор, весь построенный на остриях и безднах, причем она выпытывала – нет ли у ее собеседника жажды к преступлению? способен ли он, например, убить? не ощущает ли в себе «самопровокации»? – это свойство она считала признаком всякого замечательного человека… В общем, это была неудовлетворенная девушка и все ждала каких–то «переворотов», «кошмарных событий», которые сделают жизнь увлекательной, такой, чтобы жить во весь дух, а не томиться у серого от дождя окошка»[57].

Ожидание «переворотов» и «жизни во весь дух», без сомнения, не может считаться признаком зрелой индивидуальности.

Взрослая личность не ждет жизни, а живет – хорошо ли, плохо ли, но живет.

Было бы странно застыть на стадии «неудовлетворенности» пополам с демонстративной тягой к суициду – да так и провести весь свой век. Но с другой стороны, подобная «заморозка» сильно экономит ресурсы, необходимые для развития самостоятельного и деятельного образа жизни. Можно сидеть, сидеть у того самого окошка, а однажды как–нибудь поддаться «самопровокации» – и в бездну головой! Без размышлений и сомнений. Уж переворот так переворот. Елизавета Киевна Расторгуева, персонификация мятущейся славянской души, одобрила бы и прослезилась.

Бывает, что эти незрелые ожидания оформлены в виде протеста – против чего угодно. Хотя по большому счету, инфантильная личность протестует против жестокости окружающего мира и несовершенства мироздания вообще. Экстернализация[58] в виде нонконформизма присуща люмпенизированной – или еще молодой — части населения. Верно сказал юморист Владимир Колечицкий: «Вы не имеете ничего против или вы против, потому что ничего не имеете?» — и в самом деле, пока человеку нечего терять, он всей душой приветствует радикальные перемены. Молодежи часто требуется лишь повод для того, чтобы примкнуть к экстремистам политического, спортивного или художественного толка.

Есть шанс, что со временем экстремизм пройдет. Все, что удастся «вплести» в ткань культуры, останется будущим поколениям, а сиюминутные эмоциональные «выбросы» уйдут в небытие. Но это – идеальный исход. Множество людей так навек и увязнет в трясине спонтанной психологической разрядки, не контролируемой ни разумом, ни опытом. А в качестве оправдания приплетет вереницу фантазий на тему «За то, что мир жесток и груб, за то, что Бог не спас». Мол, я не смог себя отстоять, весь мир против меня, я в корне не согласен со всем, что мне предлагают, я вообще предпочел бы уйти по–английски, а вернее, по–ирландски: ни с кем не попрощавшись, но чтобы после хлопка закрывшейся двери прогремел взрыв – и наступила тишина! Пусть все начнется с чистого листа – авось вдругорядь лучше получится.

Так рассуждают не только подростки в тяжелом приступе негативизма, но и люди вполне дееспособные – дееспособные согласно паспортным данным. Плохо дело, если фантазеру/фантазерке никто не объяснил – деликатно, но твердо: все это бредни, восторженные или депрессивные, но одинаково деструктивные.

Уничтожая себя, разрушая свою (или чью–нибудь еще) жизнь, нельзя доказать ценность собственной личности.

Максимум, на что можно рассчитывать после саморазрушения: со стороны знакомых – саркастическое «Вот дурак/дура!»; родные и близкие, не в пример дальним, будут не сплетничать, а страдать и убиваться всерьез – и что? В этом состоит твоя цель, эфирное ты созданье? Нет, конечно, не в этом. Здесь мы видим не цель, а предчувствие. Молодым свойственно чувствовать страх перед долгой «дорогой жизни», хотя в конце ее человека, вероятно, ожидают не только разочарования, но и награды. И все–таки вступить на эту дорогу не так просто, как описывает «Даодэцзин»: «путь в тысячу ли начинается под ногами». Ощущение дальности и трудности путешествия вызывает желание избавиться от опасных ситуаций с помощью разных психологических игр. Притом, что все выигрыши – преимущества, извлекаемые в ходе игры – сводятся, главным образом, к экстернализации.

При таких взаимоотношениях личности и действительности и возникают разные фикции и фантазии[59]. З. Фрейд писал: «Остается факт, что больной создал себе такие фантазии. И этот факт имеет для невроза вряд ли меньшее значение, чем если бы он действительно пережил содержание этих фантазий. Эти фантазии обладают психической реальностью в противоположность материальной, и мы постепенно научимся понимать, что в мире неврозов решающей является психическая реальность». Если человек удаляется в «психическую реальность», ему грозит целый список неврозов и психозов. Словом, все происходит по законам сказки: чем дальше, тем страшнее. Чем дальше индивидуальность от реальности, тем страшнее ему возвращаться и адаптироваться в этой недружелюбной реальности. Но если человек психически здоров, он, кряхтя и постанывая, вернется в этот мир и пойдет по упомянутому «пути в тысячу ли».

Естественно, и нормальный человек подвержен нервным срывам. И не стоит свято верить: адекватная личность, погрязнув в семейных неурядицах, трудовых конфликтах или моральных дилеммах, нипочем не станет падать на рельсы, ходить с топором на старушек, травиться сулемой. Может и не станет. А может… Под давлением обстоятельств не каждый остается нормальным и адекватным. Группу риска, как назло, составляют люди душевно тонкие, чувствительные, с ярким воображением, но с нестойкой психикой. А под непрерывным «романтическим прессингом» происходит перерождение архетипа героя[60] в другой подвид – в героя–мученика. Этот архетип органично сливается с инфантильным воображением в следующей прекрасной картине: вот лежит покойный идеалист в гробу, бледный и элегантный, вокруг гроба теснятся рыдающие близкие, недругов покойного дико терзает совесть, все, кто при жизни недооценил, недолюбил, недохвалил, теперь скорбные речи произносят, жалеют о невосполнимой потере… Опять же красивым дополнением к ранней смерти выглядит неумеренное славянское «питие», дабы заглушить грусть–тоску – о судьбе России, например. Можно также писать стихи и песни, сидеть на игле и дебоширить в местах общественного пользования. Или влюбиться безнадежно, никому ничего не сказать и зачахнуть, будто неполитая лилия.