начну.
Мачеха и мать Наташки разворачивают бурную деятельность по подготовке к свадьбе. Я в ней никак не участвую: изучаю производство.
Одной из дочерних компаний нашего холдинга является фабрика по пошиву форменной одежды. Мы разрабатываем дизайн и шьем костюмы для медиков, пожарных, охранников, отельеров, поваров, участвуем в показах мод и выигрываем гранды и тендеры.
В основном обслуживаем собственные клиники, отели и рестораны, но и выставляем товар на продажу. Вот этим делом я теперь и планировал заняться. Чтобы избавиться от дурных мыслей, погружаюсь в работу, начинаю изучать производство с низов и постепенно поднимаюсь к руководству.
Свадьбу почти не помню. Санек приехал за мной на фабрику, нарядил во фрак, отвез в загс, потом в ресторан. Я держал Наташку за руку, что-то говорил, даже целовал ее в сухие губы, но делал все на автопилоте. Когда нас проводили в номер молодоженов, опомнился.
– Помоги мне расстегнуть платье, – просит Наташка.
Она стоит перед зеркалом и, вывернув руку, пытается поймать собачку молнии.
– Ты хочешь со мной спать? – резко спрашиваю ее.
– А ты не хочешь? Первая брачная ночь, вроде бы положено.
– Кем положено?
– Ну, – теряется Наташка, – природой. Самка и самец совокупляются и рожают потомство.
– Ты хочешь детей?
Она наконец оставляет молнию в покое и поворачивается ко мне.
– А ты – нет?
– Не в этом дело.
– У тебя хотелка атрофировалась? Импотентом стал?
Наташка показывает бровями на мой гульфик.
– Нет.
– Тогда, в чем дело?
– Не хочу.
– Вообще не хочешь? Устал? Можем просто лечь спать.
– Тебя не хочу, – тихо отвечаю я. – Прости.
Наташка застывает с раскрытым ртом и вдруг взвизгивает.
– Ублюдок! Убирайся!
Она хватает со стола бутылку и запускает в меня. Отпрыгиваю, тело реагирует мгновенно. Стекло со звоном разбивается о стену, шампанское разбрызгивается по номеру. Осколок попадает мне в бровь, чувствую, как кровь течет по виску, хватаю салфетку.
– Прости, Соколова, мне нужно время.
– Два года прошло! Целых два года! – кричит Наташка. – Сколько тебе еще надо?
– Не знаю. Прости.
Я выхожу из номера и еду в квартиру Леры, которую давно выкупил у хозяйки. Это мое пристанище, мой уголок покоя и тишины. Я выполнил приказ отца: женился на Соколовой, пусть теперь все идут лесом!
Ложусь поверх одеяла, прижимаю к груди фотографию Леры в рамке.
– Что дальше, дорогая? – смотрю в ее смеющиеся глаза. – Как жить без тебя? Где найти опору?
Звонок отвлекает от горьких мыслей – очередной доклад Санька о Васильевой.
Не знаю, почему, но ее печальные глаза не дают мне спать по ночам. Только погружаюсь в дрему, как она появляется передо мной и через решетку с упреком смотрит прямо в душу.
– Арина Васильева – примерная зечка, – докладывает Санек. – Ни с кем не ссорится, в конфликты не вступает, учится и работает.
– Учится, говоришь, – сквозь зубы цежу я, а груди поднимается волна неконтролируемой ярости.
– Ну, да. Может выйти по УДО.
– А вот это мы еще посмотрим. Организуй-ка мне встречу с начальником тюрьмы.
Глава 14. Матвей
– Меня не выпустили по УДО, – говорит Арина по телефону, а я напрягаюсь.
У нее удивительно спокойный голос, уставший немного, но спокойный, словно она смирилась с судьбой.
– Почему? Что-то случилось?
В голове начинается ураган из мыслей. Это известие сначала расстраивает. Я только смирился с тем, что немного наладившаяся жизнь полетит вверх тормашками. Придется объясняться с родителями, воевать с матерью, а тут такая новость.
– Ничего, все в порядке. Внутренняя кухня.
И вдруг я чувствую облегчение. Неправильное, глупое, постыдное облегчение. Оно волной накрывает меня, даже задерживаю дыхание. Ловлю себя на мысли, что улыбаюсь во весь рот, а за спиной растут крылья.
– Ты не отчаивайся, – излишне бодренько успокаиваю Арину. – Подашь через год. Или два…
А внутри все дрожит. «У меня есть еще целый год свободы! – ликую про себя. – Целый год!»
– Ты маме не говорил, что о комиссии по УДО? – неожиданно спрашивает Арина.
– Н-нет, – с запинкой отвечаю ей и возвращаюсь с небес на землю.
– Это хорошо. Боюсь за нее. Лишняя нервотрепка ни к чему.
Я иду к себе в ординаторскую из больничного двора, откуда звонил Арине, а в голове крутятся вопросы.
Хорошо, что Арина пока не выйдет, или плохо? Жду я ее или уже не жду? Хочу быть вместе или не хочу? Былые нежные чувства исчезли, растворились в воздухе. Я как-то слышал фразу, что раскаяние убивает. Каждый день испытывал ее достоверность на себе. Раскаяние не просто убило меня, оно сожгло душу дотла.
* * *
Два года дались тяжело. Сначала от чувства вины прятался в клинике, загружал себя работой так, что в глазах темнело. А потом надоело. Все надоело: глаза Арининой матери, смотревшие всегда с укором, чтобы я для нее ни делал, собственные родители, создавшие для меня ад на земле.
Домой возвращаться совершенно не хотелось. Мать целыми днями твердила:
– Забудь ты Арину! Не нужна нам невестка-тюремщица! Что подумают люди? Любовь-любовью, а жизнь впереди длинная. Хочешь, чтобы эта преступница сломала ее тебе?
– Мать, прекрати! – хлопал по столу отец. – Совсем извела парня!
Я уходил к себе в комнату, запирался на ключ и слушал очередной скандал родителей, а в висках стучало: «Мать права. Я не тянул Арину за язык, не заставлял брать вину за аварию. Если бы правда вышла наружу, ответил бы по закону. Она сама сунула голову в петлю. Тогда какого черта извожу себя раскаянием? Я не бросил ее, добросовестно жду и поддерживаю ее мать».
Я прекрасно понимал, что оправдываю себя, перед глазами до сих пор стояла картина: девушка в шортах и белой футболке лежит на земле, а под ее головой разливается лужа крови. Помню тот ужас, что сковал меня, панику, ударившую в
