-4-
Небесный волк
Аммар выслушал вести о поражении джунгар и об… упорядочивании… ослушавшихся отрядов, не изменившись в лице. Халиф подозревал, что, отпустив поводок самийа, он получит гору трупов. Общение с нерегилем все более напоминало Аммару охоту с огромной прирученной рысью: отпустишь сворку сильнее — она того и гляди проволочет тебя по кустарникам, скакнув за добычей. Накрутишь ремень на кулак — будет рваться, задыхаясь в ошейнике. Впрочем, не он ли сказал нерегилю — «я даю тебе право казнить и миловать»? Хотя Аммар не ожидал, что самийа умудрится казнить сыновей самых знатных родов халифата — и помиловать простого сотника из захудалой боковой ветви Курейшитов. И опять же, ни человек, ни даже тушканчик не вольны в своей жизни — так сказал Малик ибн Амр, когда раскопал нору, в которую попала летевшая в него стрела, и обнаружил там пораженного в голову зверька. Видно, листок с именами жертв самийа уже упал у трона Всевышнего. Осталось посмотреть, чьи еще имена упадут к ступеням Престола Праведнейшего — в том, что семнадцать повешенных в роще падуба будут не последними в этом скорбном списке, Аммар не сомневался. Нынешним вечером главы всех оскорбленных родов будут сидеть в собрании — халиф собирался чествовать вернувшегося с победой нерегиля. Более того, сегодня вечером в маджлисе соберутся главы всех знатных родов, до сих позволявшиеся себе садиться в собрании без разрешения халифа. Хромому ослу было понятно, что сегодняшний вечер не обещал тишины.
…Повелитель верующих воскликнул:
— Воистину подобного не было, как мне кажется, ни у одного царя!
Пировали в саду — плотина снова преградила воды Мургаба, и в пруду и фонтанах плескалась прохладная в сумерках вода. Ради праздника Аммар приказал принести садовнику большое блюдо и сделать на нем маленькие беседки из разных цветов, а посреди блюда налить воду и по краям положить крупные жемчужины, чтобы это походило на пруд и камешки. А в воду пустили змею, которая плавала в ней, извиваясь. На краю блюда стояла маленькая лодка, в которой сидела красивая девочка-невольница с не закрытым еще лицом, и делала вид, что гребет золотыми веслами.
Аммар гордо оглядел пахучие кипы жасмина и бутоны роз. С цветов медленно стекали в рукотворный пруд крупные капли — лепестки обрызгали смесью воды и розового масла. И сказал:
— Я награжу всякого, кто скажет стихи об этом блюде и о том, что на нем находится.
Аль-Архами по праву придворного поэта импровизировал первым:
Все чудеса земной природы в причудливом разнообразьеПеред тобою, повелитель, судьба роскошно сочетала.Вот нити трепетного света, вот полог, сотканный росою,Вот в царстве зыбких очертаний чертог, прозрачнее кристалла.
Рабыни отложили лютни и захлопали в ладоши, звеня браслетами. Лица девушек едва скрывали прозрачные покрывала оранжевого и золотого цветов, подведенные глаза и брови дразнили мужчин. Музыкантши позволяли расшитым золотом тканям словно бы случайно упасть с лица, пока они перебирали струны. Опустив же инструменты на ковры, они, словно спохватившись, подхватывали кайму платка и стыдливо прикрывали лица, показывая кольца и браслеты на обнажавшихся смуглых запястьях. Глаза же продолжали влажно поблескивать — в них скакали крошечные шайтаны, обещая ночи в саду и вкус граната на губах.
— Жалую тебе коня под тисненым золотом седлом! — воскликнул Аммар, взмахнув рукой, и послал поэту чашу вина.
Слово взял ибн Маккари:
Сквозь воду виден крупный жемчуг, а средь неуловимых струекЗмея пестреет, извиваясь, но не показывает жала.Ты в этом зеркале прелестном увидишь все, что пожелаешь:И феникса, и черепаху, и леопарда, и шакала.
Многие попросили принести им калам и бумагу, чтобы записать стихи сегодняшнего вечера.
Аммар усмехнулся — ибн Маккари, похоже, понял, что значит змея среди белоснежных лепестков и жемчужин. И снова оглядел сад — нерегиль, истинное бедствие из бедствий и змея среди змей, все еще не появлялся.
Меж тем, следовало одарить ибн Маккари. Аммар послал ему три жемчужины из блюда и вино.
Невольники в шитых золотом рубашках разносили шербеты, воду с розовыми лепестками и льдом, вино и фрукты.
Несравненная Камар заняла место по другую сторону благоухающего блюда с водой, прямо напротив Аммара. Лютню царица певиц еще не брала в руки — сидела, закрывшись до глаз черно-золотым покрывалом прозрачного газа. Аммар не мог не признать, что ятрибка, конечно, уступала так и не распробованной толком ханаттянке в умелости и красоте, но, когда он входил к Камар, в ушах продолжал звучать ее низкий голос, поющий о страсти, — и ночь покрывала тьмою и ее рыжие волосы, и ее не слишком пышную грудь.
— Мы забыли о девушке в лодке! — воскликнул Зияд ибн Хайран, сын наместника Саракусты. И сказал так:
Но, может быть, всего прекрасней на корабле своем девица;О ней, увенчанной цветами, душа с любовью возмечтала.Предупреждает резкий ветер о том, что в море будет буря,И корабельщица страшится при виде яростного вала.
Похоже, многие, очень многие предвкушали, что сегодняшний вечер завершится не только поэтическим поединком. Аммар, не сдержав улыбки, воскликнул:
— Еще один бейт, о воин, и я включу тебя в число моих надимов!
Зияд, расхохотавшись, поднял чашу, приветствуя своего повелителя.
— Жалую тебе коня и золотые поводья!
Аммар веселился от души. Обернувшись в поисках раба с кувшином, — его чаша опустела, — халиф вдруг оказался лицом к лицу с Тариком.
— Тьфу на тебя, — в сердцах прошипел Аммар.
Самийа, как истинная кошка, подкрался незаметно, и теперь сидел за спиной Аммара, как ни в чем не бывало, оглядывая сад хищными холодными глазами. На нем был парадный, придворного белого цвета кафтан. На поясе висел меч. В ответ на Аммарово шипение Тарик рассмеялся и сообщил:
— Прости, я опасался, что не найдусь с нужными рифмами, если придется импровизировать. Вот и засиделся над стихами, которые надеялся выдать за экспромт…
Нерегиль едва сдерживал глумливую усмешку, изо всех сил пытаясь сохранить выражение покаянной серьезности на узкой бледной морде.
— И что получилось? — без особого восторга поинтересовался Аммар.
Тарик состроил подхалимскую рожу и продекламировал:
Ты, оплот несокрушимый вопреки земному тлену,Награждающий заслугу и карающий измену,Ты меня, раба дурного, соизволивший приблизитьИ своим расположеньем повышающий мне цену…
Тут нерегиль не выдержал и расхохотался. Аммар понял, что вот-вот расхохочется сам, — так смешно у Тарика вышло передразнить льстивую манеру придворных стихоплетов. Сдерживаясь из последних сил, Аммар спросил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
