Не обращая внимания на крики ужаса и женский визг, Тарик нагнулся, сдернул чалму с головы Омара и ухватил ее за рассыпавшиеся длинные седые волосы. Аккуратно переступая через опрокинутые столы и посуду, нерегиль пошел обратно, неспешно шагая мимо оцепеневших от ужаса людей. Голова Омара покачивалась в одной руке, обнаженный окровавленный меч посверкивал в другой. Сидевшие вдоль кромки пруда-блюда вскрикивали и с ужасом отворачивались, когда мимо них проплывало разинувшее рот, перекошенное лицо Умейя.
Дойдя до своего места перед Аммаром, Тарик развернулся лицом к собранию и сказал:
— Почтеннейшие! Как командующий армией аш-Шарийа, я могу только приветствовать смелость и отвагу, проявляющиеся в том числе и в том, чтобы открыто выражать несогласие с моими действиями и планами. Позвольте мне также заметить, что я совершенно нечувствителен к замечаниям по поводу моей внешности, происхождения или положения невольника при этом дворе. Я могу заверить вас в том, что подобные мнения и комментарии никогда не станут причиной моего неудовольствия или гнева. Тем не менее, я должен вас предупредить: тому, кто подвергнет сомнению дарованную мне повелителем верующих власть над армией халифата, я отрублю голову. Так, как я сегодня отрубил ее вот этому ублюдку! — и самийа резко вздернул вверх руку с головой Омара.
Обведя взглядом маджлис, завороженно наблюдающий за отсветами пламени в остекленевших глазах главы знатнейшего рода аш-Шарийа, Тарик опустил голову Омара.
И с нарастающей яростью проорал:
— Если кто-нибудь из присутствующих здесь зарвавшихся ублюдков, именующих себя «древним родом», желает высказаться вслед за Умейя — пусть высказывается, потому что сейчас ему самое время сдохнуть! — и нерегиль вскинул окровавленный меч.
Ответом ему стала гробовая тишина.
— Я думаю, что наши разногласия остались позади, — с леденящей улыбкой проговорил самийа и отпустил голову Омара.
С глухим стуком она упала на ковер. Взмахнув крест-накрест мечом, Тарик стряхнул кровь с лезвия и медленно вложил клинок в ножны.
— А теперь я вынужден попросить у благородного собрания прощения: увы, я обделен поэтическим даром и не смогу принять участие в стихотворных поединках этого вечера. Поэтому я умоляю моего повелителя о разрешении покинуть пир — я слишком груб для утонченных забав ашшаритов.
И самийа опустился перед Аммаром на колени и коснулся лбом ковра.
Аммар, спокойно оглядев забрызганные кровью цветы жасмина над безголовым трупом Омара ибн Имрана, милостиво улыбнулся и ответил:
— Иди, Тарик.
Наутро халиф приказал самийа явиться в пустой сад, в котором уже не осталось никаких следов вчерашнего пиршества — ни жемчужин, ни крови. На жасминовые кусты рабы всю ночь выливали ведро за ведром воду. Аммар не любил запаха крови.
— Как ты посмел?! Что ты себе думаешь, о сын шайтана, порождение пятнистой змеи, язычник, неверная собака!
Для верности Аммар еще и запустил в коленопреклоненного нерегиля абрикосом. Тарик его поймал быстрым кошачьим жестом.
— Они взбунтуются!.. — воскликнул наконец халиф и в изнеможении упал на подушки.
— Взбунтуются — накажешь, — невозмутимо пожал плечами самийа и надкусил абрикос.
— Ты знаешь, сколько их? Сколько у него сыновей? Племянников? А у этих сыновей и племенников их сыновей, двоюродных братьев и племянников? Это самый могущественный клан аш-Шарийа!
— Значит, ты накажешь самый могущественный клан аш-Шарийа, — нерегиль явно оставался безучастен к проносящейся над его головой грозе.
— Тьфу на тебя, — мрачно выдохнул Аммар и добавил: — Вот ты, в случае чего, и отправишься их приводить к покорности.
— Как скажешь, — снова пожал плечами самийа. — Но я бы решал задачи в порядке поступления. Я знаю, что джунгары готовят к походу большую армию.
— «Большую а-армию», — передразнил Аммар слишком певучий выговор нерегиля. — Сто пятьдесят тысяч сабель — это, по-твоему, большая армия?! Это огромная армия!
— Откуда такие сведения? — поднял брови Тарик.
Аммар прикусил было язык, а потом подумал, что смысла скрывать что бы то ни было от самийа нет:
— В Фейсалу пришел купеческий караван из Хань. Купцы прибыли с пайцзами Эсен-хана, идут в Хорасан за шафраном и тканями. Они и привезли новости.
— Аммар, — тихо сказал самийа. — Ты хочешь сказать, что по крупнейшему ашшаритскому городу на границе со степью сейчас разгуливают вражеские лазутчики и сеют панику среди населения?
— О нет, мой сумеречный друг, вы нас недооцениваете, — раздался от ворот сада веселый голос ибн Хальдуна.
Добродушный пухлый вазир уже поспешал к ним, переваливаясь на тонких ножках.
— Никто уже нигде не разгуливает, все тихо сидят в тюрьме, и быстро и внятно отвечают на вопросы моих дознавателей.
Отдуваясь и вздыхая, начальник тайной стражи опустился на колени перед своим халифом, отдал земной поклон, и приветственно кивнул Тарику. Кивнув в ответ, нерегиль сказал:
— Почтеннейший Исхак, сдается мне, что я знаю не все, что мне следует знать об этом деле.
— Ой, да? — всполошился старый вазир.
— Это какой-то странный караван — приходит из вражеской земли с подорожными врага и тут же начинает заниматься шпионажем в пользу врага, нимало не скрывая собственных целей. И это явно не первый караван — мальчишку-толмача тоже привез в Беникассим ханьский купец два года тому назад. И сдается мне, что дела у этого купца пошли неважно — или я ошибаюсь?
Ибн Хальдун и халиф многозначительно переглянулись. Тарик заметил это и добавил:
— И вот теперь джунгары налетают именно на Беникассим — и на Мерв. А в Мерв ханьский караван с ханской пайцзой, случайно, не заходил?
Вазир вздохнул и ответил:
— Ваша проницательность, мой сумеречный друг, делает вам честь. Я расскажу вам все по порядку.
И ибн Хальдун рассказал, что пять лет назад джунгары вторглись в Хорасан через Герирудскую долину — десятки фарсахов переходящих друг в друга оазисов у подножия хребтов Паропанисада, гребнем уходящих в Большую степь. Восточные отроги Паропанисад защищали аш-Шарийа от степи словно бы воздвигнутой чудом Всевышнего стеной. Чем дальше к западу, тем более пологими становились горные склоны, и в виду Фейсалы скалы окончательно сменялись высокими холмами с каменистыми обрывами. А за Фейсалой протянулись обширные пустоши и заколдованные плоские скалы Мухсина — поросшего травой и редким кустарником плато, по которому всегда гулял странный поющий ветер. Если бы не Мухсин с его нехорошей славой места обитания джиннов, Хатиба, прижимающаяся к подножию Биналуда, была бы совершенно открыта степи с юга. Так же обстояли дела Беникассима и Мерва, раскрывавших объятия своих долин всякому, кто решился бы пройти через поющие скалы джиннов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
