многомерности обществ. Ненавижу! Хранители законов.
– Не надо, Ортоорбен, – успокаивала его Леймюнкери. – Мы все равно ничего не докажем пограничнику. Да и не стоит.
– Сюсюканье, – буркнул Ментоарген. – По-вашему, народ не способен добиваться социального идеала? Не рано ли вы изгоняете человека из…
– Я не человек, не путайте-с! – заорал Филька. – А если вы провоняли земными ароматами, не лезьте в наши мурава!
– Я и не лезу, – зевнул Ментоарген. – Куда вам до грубого земного человека. Элита! Только я не желаю жить прилипалой. Посмотрите на мои руки! Они изъедены свинцом и типографской краской, два пальца прессом отхватило. Поработали бы с мое в брошюровочной: фальцовка, вырубка, отгибка… Посмотрел бы я тогда на твое отношение к хрустальному звону!
– Позвольте! – перебил его Федор Исидорович. – Любая притча допускает множество толкований. К примеру, я увидел в образе Феникса отчасти самого себя.
– Мания величия, – буркнула Ирнолайя.
– Отнюдь. – Шперк нервно передернул плечами. – Птица – это моя душа, мой разум, воля, интеллект. Рано или поздно приходит конец вере в нетленность и изначальную чистоту. Задумываешься: а что там, в твоем подлинном мире? Может, за время ссылки моя личность утратила единство? Может, в будущем меня ждут банальные обязанности, компромиссы с совестью и мучительные ощущения неправоты? В этом смысле рассказ Ортоорбена перекликается с моим внутренним состоянием. Он сумел аллегорически отобразить проблему объективного долга. Естественно – по отношению к нашей родине.
– Проблема долга! – воскликнул Ментоарген. – Этот шут, по-вашему, говорил о долге? Знаю я цену его иносказаниям! Ведь это он был нашим официальным идеологом-программистом, создавал схемы развития провинций в пределах Октавы. И все это был подлог, попытка продвинуть себя на положение «сильной личности». Космический интриган без морали. Зато теперь жалится на хворобу.
– А бы хоть, – пожал плечами Филька. – Не унизишься, аз не возвысишься.
– Верно, – вздохнула Леймюнкери. – Уж как ни бил меня купчик Карасев, за волосы таскал, а все ж теперь я счастлива. И жалеть-то мне нечего, и слабость моя, значит, залогом возрождения была.
– Слабость это, слабость и более ничего, – с грустью в голосе сказал пограничник. – Вот я, старый печатник, и то понимаю, что человек не матрица, его нельзя расплавить и переселить в новую форму. Но переставлять верстку нужно, уничтожать ложные абзацы, менять смысл, содержание. А это возможно только в жизни и только через жизнь. И если бы вы отказались от легкого пути, то отвращение к земному исчезло бы само собой. И гордость сохранили бы, и чистоту. Вы ведь умная женщина.
– Льстец, – улыбнулась Леймюнкери, и по ее щекам разлилась стыдливая желтизна. – Что я могла… Посмотрите внимательно и постарайтесь увидеть следы земных страстей и ничего от прежнего, как в пору Гепар.Сульф. У меня фарфоровые зубы и ненатуральные слезы. Я старуха. В прошлом десятилетии мне минуло за триста. Сама к тому стремилась и никого не виню.
– Вы просто жертва, – сказал Ментоарген. – Копили свою злость по пятаку, а теперь вам пришлось разбить копилку и покутить на прощание. Ведь правда?
– Грубо. – Шперк покачал головой.
– Утрусь, – Леймюнкери отвернулась к окну. – Как контактолог я смею утверждать, что ваша социальная активность, Ментоарген, будет иметь самые пагубные последствия. Если на Земле когда-нибудь будет создана свободная общность, то исключительно в результате планомерной деятельности высших цивилизаций, а не анархических индивидуальностей. Это вы должны были знать, а если не знали, тем хуже для вас.
– Вот так удар! – воскликнул Филька. – Даже юродивому понятно, что всякое действие пахнет провалом и солидной трепкой. Я тоже трепыхался по дурости. И получил: череп клюкой проломили, глаз повредили, а однажды, когда я под хмельком уснул на дороге, подвода переехала мне обе ноги. Вот он – земной рай в подлинном свете. Стоит ли после этого клеить себе жестяной нимб? Я прав, капитан?
– Не знаю, – нахмурился Шперк. – Лично я подписывался на «Журнал красивой жизни», одиннадцать рублей пятьдесят копеек в год.
– Эстет, – хмыкнула Ирнолайя.
– Вас трудно узнать, капитан, – сказал Ментоарген. – Что с вами произошло?
– Кажется, я немного располнел, – рассеянно ответил Арновааллен и посмотрел на часы.
– Это от страха, – заключил Ментоарген. – Знакомое чувство. Неопределенность, бесполезность. Но я не сложил руки. Да, у меня отняли прошлое, но было ли оно таким прекрасным, как вспоминается? Может, на Весте я вел гнусное полу скотское существование, пресмыкался и совершал преступления под вывеской служебных обязанностей пограничника? Зачем мне такое прошлое? Не лучше ли окунуться в новую жизнь? Мне повезло. Я попал в рабочую среду, оказался среди простых людей, принужденных к непосильному труду по шестнадцать часов кряду в дыму и сырости. Питался чем попало и жил в зловонных бараках. Эта среда быстро излечила меня, так что я и не вспоминал о пресловутой Гарантии. Я стал гомозавром и горжусь этим. Но главное не в трудностях, которые я переносил. Я не просто видел, я осязал отвратительную изнанку земного общества. В девятьсот шестом году меня отправили в тюрьму за отказ печатать черносотенные прокламации. Это был окончательный перелом в моем космическом сознании. Вы понятия не имеете, что значит оказаться в столыпинской тюрьме. – Ментоарген сжался в комок. – Теснота, зловоние, болезни. Уголовники перемешаны с политическими. Бьют за всякую провинность, а то и просто так. Через три года моей тюремной жизни началась эпидемия тифа. Тифозные валялись на полу, не хватало ни мест в тюремной больнице, ни медикаментов. Вскоре перемерла большая часть надзирателей и конвоиров. Я-то был нечувствителен к микрофлоре. Ситуация для побега складывалась благоприятная, и январским стылым днем я воспользовался замешательством конвоиров. Мне удалось переехать в другой город, купить поддельные документы и устроиться в типографию, где печатали «Самоучители ремесел», «Судебные драмы» и «Руководство для изобретателей» господина Крючкова. Но это для коммерции. Часть продукции никогда не поступала на книжный склад. Это была литература иного сорта, набранная плохим шрифтом на дешевой бумаге. Набор был гладкий, а мысли колкие, дикие: о судах, полицейском произволе. А нынче набирали «Тактику уличного боя». Полезная книга для всякого честного человека. Да уж, видно, не придется… А жаль. Жаль покидать Землю.
– Это как? – всполошился Филька. – Двойное преступление! Вмешательство и запрещенная политическая деятельность. Что ж это делается? Ведь он нас
