чуть не шепотом отозвалась докторесса. Видимо, недавно в отделении, побаивается начальства.
– Бывает, – кивнул зав. – Плохо человеку, какая уж тут еда. Но вы посматривайте, чтоб у него зад паутиной не зарос.
Докторесса покраснела. Но решить проблему деда так и не смогла.
– Ну вот, – бабка довольна, убирает с тумбочки грязные тарелки и чашки. – Теперь почитай немного, а потом – спать. А я посижу рядом.
Она сидит и бормочет тихонько, рассказывая деду последние домашние новости. Особенно упирает на пятерых курочек, дожидающихся дедова возвращения на даче:
– Вот выздоровеешь, поедем на дачу, будешь курей пасвить! – заявляет она. – А то скоро нестись начнут. Присмотр, значит, нужен. Опять же, яйца свежие будут. Это не магазинные тебе!
Дед сопит, глаза его закрываются под это уютное бормотание, газета выскальзывает из рук.
– Вот и хорошо, вот и ладушки, – шепчет бабка, подхватывая газету. Дедовы очки прячутся в футляр, бабка осторожно поправляет подушки, укутывает деда одеялом. – Вот и спи, спи…
Когда за окном разливаются густые сумерки уходящей зимы, бабка тихонько собирается и выскальзывает из бокса.
– Я завтра приду, – говорит она деду на ухо. – Вот как супчик сварю тебе с фрикадельками, сразу прискачу. Пока супчик горячий.
…И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…
***
Ночью в отделении реанимации хуже всего. Тишина, одиночество и темнота, прорезаемая приглушенным электрическим светом ламп и лунным, льющимся через открытые жалюзи окон. Удивительное дело, но лунный свет заливает бокс даже в пасмурные дни. Даже тогда, когда на небе не видно не то что Луны, но даже малюсенькой звездочки – все туго спеленато плотными сизыми тучами, низко нависающими над голыми древесными верхушками.
В ночной тишине особенно явственно слышен каждый звук: шорох быстрых шагов в коридоре, скрип открывающейся или закрывающейся где-то вдали двери, хрипение аппарата, который дышит за соседа по боксу.
В этой тишине лежишь и пытаешься думать, но мысли разбегаются, как амбарные мыши при виде кота, и остается сакраментальное:
– Господи, спаси и помоги! Умоляю! Спаси и помоги!
Пытаешься вспоминать, ведь говорят, что когда умираешь, то вся жизнь проходит перед глазами, от первой самой секунды, когда сделал вдох рождения, до последней. Но, видимо, последняя еще не наступила, и вспоминается только всякая гадость. Помнишь, кому и когда сделал плохо, помнишь все свои гнусности и подлости, всю грязь, в которую хоть раз наступил… Мысли смешиваются, но все равно горишь от стыда, и пытаешься зажмуриться покрепче, как будто это поможет забыть, поможет избавиться от душевной жуткой тяжести. И просишь, молишь:
– Господи, спаси и помоги! Спаси и помоги! Спаси-помоги-спаси-помоги-спаси… – и все уже сливается в одно слово мольбы. И ты готов отдать все, чтобы получить возможность хоть как-то, хоть немного искупить все вины свои, и пусть не поправить сделанное, но хотя бы попросить прощения у тех, кого обидел…
Потому что боли нет, но ты чувствуешь – жизнь уходит, протекает сквозь пальцы, капает с провисшей с кровати простыни. И тут появляется боль. Ты приветствуешь ее, ведь боль – это жизнь. Раз есть боль, значит, жизнь еще с тобой. Это – надежда.
У тебя болят ноги – ты просто сползаешь вниз по кровати из-за высоко поднятого изголовья. Ты ползешь по клеенке, не можешь вытянуться, скрючиваешься в неудобной позе. А трубки капельниц держат тебя, не позволяя повернуться. А манжета датчиков держит тебя, и шевельнуться страшно, чтобы не сорвать какой-нибудь прибор, датчик или что там еще к тебе подключено – ты уже и не знаешь. Поэтому ты молча лежишь и терпишь все усиливающуюся боль. Это как древняя китайская пытка водой. Сначала все ничего, и можно легко терпеть, как капли воды стучат по темени. Но с каждой каплей становится все хуже и хуже, и в конце концов боль превышает все мыслимые пределы. Только все, что ты можешь, это совсем немножко шевелить ногами. Так ты получаешь передышку на несколько секунд.
Ты ждешь, что ночь вот-вот закончится. Включат свет. Придут санитарки, поднимут, будут умывать, протирать камфарным спиртом – ага, кто сказал, что камфара – духи реанимации? – перестилать постельное белье. Взобьют подушку. Передвинут тебя вверх по кровати, и ты сможешь наконец вытянуть ноги, избавиться от боли. Ты ждешь… ждешь… ждешь…
У забежавшей в бокс медсестры спрашиваешь который час.
– Спите, спите, – заботливо говорит она. – Еще только одиннадцать.
Даже нет полуночи! Ночь еще только началась!
– Это будет долгая, долгая ночь… – шипишь сквозь кислородную маску.
– Спите, спите… – повторяет медсестра и упархивает.
Ночь продолжается, и лунный свет заливает тебя холодным сиянием, растворяет твою боль, и ты дышишь ею, пьешь ее, купаешься в ней. И все время считаешь секунды, минуты, часы, зная, что, когда в следующий раз забежит медсестра, будет с чем-то там полночь, и ночь все еще в самом начале.
…И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого…
***
Бабка приходит каждый день, и чудо – деду становится куда как лучше. Врачи около него уже не хмурятся, а улыбаются и кивают друг другу. Дед уже не желтый, а розоватый, и глаза его блестят за очками, когда он читает принесенную бабкой газету. И даже ругается, когда она эту газету уносит – в реанимации не положено держать ничего подобного.
На третий день в бокс почему-то пускают посетителей ко всем. И все пьют домашний бульон, придремывая в сладкой истоме, а посетители через головы своих полусонных больных переговариваются друг с другом.
– Ой, а у вашего-то папы вон какие пролежни страшные! – это о том, за кого дышит аппарат. Пролежни и в самом деле жуткие, из-под растрескавшейся корки, обмазанной зеленкой, просвечивает сочащееся влагой живое мясо, и смотреть на это ужасно. А вот санитарки и медсестры ничего, смотрят, даже обрабатывают этот кошмар, ласково улыбаясь больному, приговаривая что-то утешительное.
– Ничего, лишь бы выздоровел, а пролежни вылечим, – резонно отвечают дети, поправляя подушки, подсовывая валик из одеяла под ноги.
– А у нас вот курочки на даче, – рассказывает бабка. – Мой-то специально их завел, говорил, что в магазине яйца какие-то некачественные. Вот, скоро уже нужно курочек пасвить… пять штук их у нас…
И начинается обсуждение животрепещущего вопроса о качестве магазинных яиц. Под эту пустую болтовню даже скрипящий стон дыхательного аппарата кажется домашним и уютным.
Но вот
