Читаем без скачивания Аня из Инглсайда - Люси Монтгомери

Сюзан соглашалась признать, что собака вполне может составить компанию человеку, и считала манеру Джипа ложиться на спину и махать передними лапами в воздухе, выпрашивая косточку, самым ловким из всех собачьих трюков. Она рассердилась не меньше Джема, когда Берти Шекспир с насмешливой улыбкой бросил небрежно:

— И это называется собакой?

— Мы называем это собакой, — заявила Сюзан с угрожающим спокойствием. — Вы, возможно, назвали бы это гиппопотамом.

И Берти пришлось отправиться в этот день домой, не получив куска чудесного лакомства, которое Сюзан называла «сухой яблочный торт» и всегда пекла его для Джема, Уолтера и их приятелей. Ее не было поблизости, когда Мак Риз спросил: «Вы выловили его из речки?», но Джем сумел постоять за своего песика, а когда Нэт Флэгг сказал, что ноги у Джипа слишком длинные для такой маленькой собаки, Джем резко возразил, что собачьи ноги должны быть достаточно длинными, чтобы доставать до земли. Нэт не отличался сообразительностью, и этот довод сразил его окончательно.

Ноябрь в этот год был скуп на солнечные дни: холодные ветры продували насквозь густую сеть серебристых ветвей обнаженной кленовой рощи, в ложбине почти все время лежал туман — не чарующий и внушающий суеверный страх, но тот, который папа называл «пакостной, подавляющей, промозглой, промачивающей пеленой». Инглсайдская детвора была вынуждена проводить большую часть времени, предназначенную для игр, на большом чердаке, но в саду у них появились чудесные друзья — две куропатки, прилетавшие каждый вечер к одной и той же огромной старой яблоне, и пять великолепных голубых соек были все еще верны своим маленьким приятелям и весело клохтали, склевывая угощение, разложенное для них на лужайке. Только они были жадные и себялюбивые и отгоняли всех других птиц.

Зима установилась в декабре, и снег шел почти не переставая целых три недели. Поля за Инглсайдом были нетронутыми серебристыми просторами, изгородь и столбики ворот надели высокие белые шапки, окна белели волшебными узорами, и огни Инглсайда расцветали в матовых снежных сумерках, зазывая домой всех странников. Сюзан казалось, что еще никогда в зимние месяцы не было столько новорожденных, сколько в этот год, и, оставляя из вечера в вечер доктору в буфетной «его кусок», она с мрачным видом высказывала мнение, что, если он выдержит такую нагрузку до весны, это будет истинным чудом.

— У Дрю девятый младенец! Как будто еще недостаточно Дрю на этом свете!

— Я полагаю, Сюзан, что миссис Дрю будет считать его таким же сокровищем, каким мы считаем нашу Риллу.

— И любите же вы пошутить, миссис докторша, дорогая.

Но и тогда, когда вьюга завывала за окнами или гонимые ветром пушистые белые облака скрывали от глаз холодные декабрьские звезды, дети, сидя в библиотеке или большой кухне, строили планы на следующее лето и мечтали о том, как сделают себе в ложбине домик для игр. Ведь что бы ни случилось, в Инглсайде всегда были пылающие огни в каминах, уют и покой, убежище от бурь, атмосфера веселья и теплые постели для усталых маленьких созданий.

Рождество пришло и прошло, не омраченное в этом году присутствием тети Мэри Мерайи. И были следы кролика на снегу, чтобы идти по ним, и необъятные, покрытые твердой снежной коркой поля, чтобы мчаться по ним наперегонки с собственной тенью, и блестящие холмы, чтобы кататься с них на санках, и новые коньки, чтобы опробовать их на замерзшем пруду в студеном розовом мире зимнего заката. И еще всегда был желтый песик с черными ушками, чтобы бегать с вами и приветствовать вас восторженным тявканьем, когда вы приходите домой, и чтобы спать возле вашей кровати, когда вы спите, и лежать у ваших ног, когда вы учите орфографию, и чтобы сидеть возле вашего стула за обедом и иногда напоминать вам о себе, слегка подталкивая маленькой лапкой.

— Мамочка, милая, не знаю, как я жил, пока у меня не появился Джип. Он умеет говорить, мама, вправду умеет… глазами, понимаешь?

И вдруг — трагедия! В один из обычных веселых дней Джип неожиданно сделался немного вялым. Он не хотел есть, несмотря на то что Сюзан пыталась соблазнить его свиными ребрышками, которые он так любил. На следующий день послали в Лоубридж за ветеринаром. Тот приехал, но лишь покачал головой. Трудно, было сказать, что случилось, возможно песик съел что-нибудь ядовитое в лесу, он может поправиться, а может и не поправиться. Джип лежал очень тихо, не обращая внимания ни на кого, кроме Джема, почти до самой последней минуты он пытался помахать хвостиком, когда Джем гладил его.

— Мамочка, милая, это будет грешно молиться за Джипа?

— Конечно нет, дорогой. Мы всегда можем молиться за все, что любим. Но, я боюсь, Джип очень тяжело болен.

— Мама, неужели ты думаешь, что Джип умрет?

Джип умер на следующее утро. Впервые в мир Джема вошла смерть. Ни один из нас никогда не может забыть, что пережил, когда видел, как умирает любимое существо — даже если это всего лишь маленький песик. Никто в плачущем Инглсайде не произнес этих слов, даже Сюзан, которая вытерла очень красный нос и пробормотала:

— Я никогда прежде не привязывалась ни к одной собаке… и никогда больше не привяжусь. Слишком это больно.

Сюзан не знала стихотворения Киплинга[13] о том, как глупо отдавать свое сердце псу, чтобы он терзал его, но если бы знала, то, несмотря на свое пренебрежительное отношение к поэзии, подумала бы, что в кои-то веки поэты высказали здравую мысль.

Вечером Джему стало особенно тяжело. Мамы и папы не было дома. Уолтер, наплакавшись, уснул, и Джем остался совсем один — рядом не было даже собаки, с которой можно поговорить. Ласковые карие глаза, что были всегда так доверчиво устремлены на него, остекленели.

— Дорогой Бог, — молился Джем, — пожалуйста, позаботься о моем маленьком песике, который умер сегодня. Ты узнаешь его по черным ушкам. Пусть он не тоскует обо мне.

Джем зарылся лицом в постельное покрывало, чтобы подавить рыдания. Когда он погасит свечу, темная ночь будет смотреть на него в окно, но Джипа не будет. Придет холодное зимнее утро, но Джипа не будет. День последует за днем и год за годом, но Джипа не будет. Джем не мог вынести этого…

Нежная рука скользнула к нему, и он оказался в крепких, горячих объятиях. О, в мире еще осталась любовь, пусть даже Джипа больше нет!

— Мама, это всегда будет так больно?

— Не всегда. — Аня не сказала ему, что он скоро забудет, что в скором времени Джип станет всего лишь дорогим воспоминанием. — Не всегда, Джем. Когда-нибудь это пройдет, как прошла твоя пораненная рука, хотя сначала тебе было очень больно.

— Папа сказал, что купит мне другого щенка. Но я ведь могу отказаться, да? Я не хочу другого, мама, и не захочу никогда.

— Я знаю, дорогой.

Мама знала все. Ни у кого нет такой мамы, как у него. Он захотел сделать что-нибудь для нее и тут же решил, что он сделает. Он купит ей жемчужное ожерелье — одно из тех, что продаются в магазине мистера Флэгга. Он слышал, как она однажды сказала, что хотела бы жемчужное ожерелье, а папа ответил:

— Когда мой корабль вернется из дальних стран, я подарю тебе такое ожерелье, моя девочка.

Следовало обдумать пути и способы изыскания денежных средств. Он получал карманные деньги, но все они уходили на самое необходимое, и жемчужные ожерелья не были предусмотрены в его скромном бюджете. Кроме того, он хотел заработать деньги на ожерелье сам. Тогда это будет настоящий подарок. Мамин день рождения в марте — остается только шесть недель. А ожерелье стоит пятьдесят центов!

19

Заработать деньги в Глене было не так-то просто, но Джем решительно взялся за дело. В школе он вырезал для других мальчиков волчки из старых катушек и брал два цента за штуку. Он продал три высоко ценившихся молочных зуба за три цента. Каждую субботу он продавал Берти Шекспиру Дрю свой кусок сухого яблочного торта… И каждый вечер он опускал то, что сумел заработать, в маленькую латунную свинку, которую подарила ему на Рождество Нэн. Такая славная блестящая латунная свинка с прорезью в спине, куда нужно бросать монеты. Когда вы положите в нее пятьдесят центов, свинка аккуратно и послушно откроется — надо только покрутить ей хвостик — и отдаст ваше богатство.

Под конец, чтобы получить недостающие восемь центов, он продал Маку Ризу свою нитку пустых птичьих яиц. Это была самая великолепная из таких ниток во всем Глене, и было немного жаль с ней расстаться. Но мамин день рождения приближался, и надо было непременно достать деньги. Как только Мак вручил ему восемь центов, Джем бросил их в свою латунную свинку и посмотрел на нее с удовлетворением.

— Покрути хвостик и посмотри, откроется ли она, — сказал Мак, не веривший в то, что это произойдет. Но Джем отказался, он собирался открыть ее только перед тем, как будет готов отправиться за ожерельем.