Вероника поднялась и пошла из зала.
Взяла пальто. Вышла на улицу.
Очередь на такси была небольшая, но ветер дул, как на вселенском сквозняке. Веронике казалось, что она стоит между двумя океанами. Голое платье мстило, как умело.
– Кому до Рижского вокзала? – спросил таксист.
Рижский вокзал находился на противоположном конце от ее дома, но Вероника вышла из очереди и села в машину.
На переднем месте уже кто-то сидел. Вероника села за его спиной. Машина тронулась. Это было шестое такси за сегодняшний день. О! Какой длинный день. Как давно он начался и сколько вместил: конфликт, влюбленность, разрыв. Одно вытекало из другого. Влюбленность из конфликта, разрыв из влюбленности. Любовь в понимании Вероники – это восхищение плюс секс. Она им восхищалась, и она его желала. Значит, любовь ее была настоящей. И разрыв тоже настоящий. В судьбу он ее не взял, а в интрижку или, как говорят, «в роман» она не хотела. С ним не хотела. Ее любовь была замыслена на судьбу, и не стоило уродовать замысел. Пускаться в роман с женатым человеком – значило рвать душу и тело. Этих романисток полные психушки. Вероника не была ханжой. Просто знала, что из чего вытекает. А как хотелось встать перед ним на колени и сказать: спаси. Не спас. Он не бог. Он летчик. Значит, надо спасаться самой. Где-то дела с музеем. Навести порядок в судьбах тех, кто будет жить потом. На каждого Зубаткина есть по Нечаеву. На каждого умного – по дураку. А именно дураки, вернее, чудаки, что тоже разновидность дураков, – именно они спасали мир. Значит, статью надо назвать не «Убийцы», а «Чудаки». Она спрячется за Аню и за Нечаева. Она спасет их, а они ее. И другого спасения нет.
Машина остановилась. Пассажир расплатился и вылез.
– Ленинский, – сказала Вероника.
– Так это ж на другом конце, – удивился таксист.
– Покатаемся.
– У меня смена кончилась. Здесь мой парк.
– Ну, выбросьте меня на панель, – предложила Вероника.
Таксист оглянулся, посмотрел на пассажирку. Потом вздохнул и поехал по адресу.
Лифт сломался. Пришлось идти пешком на свой четвертый этаж. Сверху раздались гулкие каменные шаги, будто спускалась статуя Командора. Вероника замерла.
– Стоять, – зловещим шепотом приказала статуя. И повторила: – Стоять!
Страх открыл в Веронике какие-то дополнительные клапаны, она побежала вниз, как бы сказала подруга Эмка, «помчалась впереди собственного изображения». Выскочила на улицу. Налетела на молодого военного. Военный был аккуратненький и с портфелем.
– Прошу вас. – Она схватила его за рукав. – Меня убивают.
В этот момент из подъезда выбежала собака и выволокла на поводке хозяина. Собака задрала лапу, торопиться ей уже было некуда. Хозяин огляделся по сторонам и стал проделывать то же, что и собака.
– Этот? – спросил военный у Вероники.
– Этот, – неуверенно сказала она.
Военный приблизился к хозяину собаки.
– Как вам не стыдно, – укоризненно сказал он.
– А что? – удивился хозяин. – Здесь все собак выгуливают.
Военный опять посмотрел на Веронику.
– Извините, – сказала она и пошла к своему подъезду.
Алеша не спал. Читал лежа.
– Меня чуть не убили! – разъяренным шепотом объявила Вероника. – А ты все книжки читаешь.
– А где тебя носит по ночам?
– Я делаю то, что должен делать ты! Потому что если не ты и не я, то кто?
– Ты не ответила на вопрос. Я спросил: где ты была?
– Охотилась за врачом.
Алеша успокоился, но не до конца.
– Молодой? – спросил он.
– Полтинник, – с пренебрежением определила Вероника. – Отговорила роща золотая березовым веселым языком.
Она зачеркивала Егорова, чтобы усыпить Алешину ревность и уговорить себя. Так поступал отец Григория Мелехова Пантелей из «Тихого Дона». Он всегда обесценивал утрату.
Вероника легла в постель. Алеша обнял ее. Она закрыла глаза и представила, что рядом Егоров. Она видела его лицо над своим лицом. Слышала тяжелые нежные мужичьи руки. Прижимала его к себе и прижималась сама, чтобы стать одним.
Потом Алеша заснул. Вероника лежала, смотрела над собой и чувствовала себя зайцем, которому на лапы налипла половина поля.
* * *
Егоров вошел в свой дом, а правильнее сказать: в квартиру. У него была квартира, а не дом. Дома у него не было.
Все спали. Здесь никто никого не ждал. Он прошел в свою комнату в конце коридора, сел на кровать. Стал расшнуровывать ботинки. Он долго оставался головой вниз и чуть не свалился. Но все-таки не свалился, а снял ботинки и лег. Кровать была по-солдатски узкая. И плед из верблюжьей шерсти по цвету напоминал солдатскую шинель.
Егоров заснул одетый и увидел сон, такой явственный, что, казалось, и не сон. Ему приснилось, будто он заснул одетый. Вошла Вероника и тронула его за плечо.
– Чего? – спросил Егоров и сел на кровати.
– Мы еще молодые. У нас есть большой кусок жизни. Можно прожить его в счастье.
– Я уже не молодой, – поправил Егоров. – Но счастья все равно хочется.
Они вышли из его квартиры, чтобы оказаться на нейтральной территории. Зашли за дом. Егоров расстелил на земле свой плед. Они легли рядом. Мимо ходили люди. Егоров обнимал Веронику и одновременно с этим думал: почему надо было ложиться в грязь и обниматься при людях? Что, разве нет другого места? Он испытывал мучительную неловкость и желание, острое до потрясения.
Егоров проснулся от того и от другого, от желания и от неловкости. Тикал будильник, как мина с часовым механизмом. Какой-то благодарный родитель подарил сувенирные часы на батарейках в форме большого ключа.
Егоров слушал это тиканье и подумал: «А вдруг…»
…Сима сидела с заговорщическим видом.
– К вам от Берулавы, – таинственно предупредила она.
Берулава был могущественный человек. Берулавам не отказывают.
Егоров вошел в кабинет. В кабинете сидело четверо: пара немолодых родителей, девочка лет шести и парень, возможно, старший сын. Перед каждым стоял чай. Сима молодец. Но к чаю никто не притрагивался. Родители сидели прямо, будто аршин проглотили. Они были черноволосы, темнолики и в черном.
Молодой парень поднялся навстречу Егорову. Остальные остались сидеть и не изменили выражения лица.
– Они не знают по-русски, – сказал парень. – Я буду переводить.
– Вы откуда? – доброжелательно поинтересовался Егоров.
– Из Местии. Мы сваны.
Егоров вспомнил, что Сванетия – горная страна и люди, как их природа, суровы и сдержанны. Там не принято выражать своих чувств. Женщина протянула Егорову листок. Это была выписка из истории болезни. Диагноз оказался суров: рак нёба.
Егоров не стал говорить лишних и нелишних слов, поскольку родители в них не нуждались, к тому же не понимали по-русски. Он молча поставил перед собой девочку, попросил раскрыть рот. Девочка поняла, доверчиво распахнула рот, открыв белые, как сахарочек, зубки. В отличие от родителей, у девочки было совсем неплохое настроение. Посреди нёба – довольно большая опухоль с некротическим пятном посреди. Егоров потрогал ее пинцетом. Опухоль была нетипично плотной. Егоров вглядывался, вглядывался в нее – так прошла целая минута. Девочке надоело стоять с раскрытым ртом. Она захлопнула его и хитро посмотрела на Егорова.
