Эти приятные картины самым вульгарным образом прервали крики: «Газы! Газы!» Я спрыгнул с постели и понял, что уже стемнело и по аэродрому наносится воздушный налет. Все бежали через летное поле к лесу. Я поспешил за остальными, принюхиваясь и размышляя про себя, действительно ли нас подвергли удару бомбами с отравляющим газом. В ночном небе мелькали силуэты многочисленных самолетов: по-видимому, немецкая авиация бросила крупные силы против Молодечно.
Как выяснилось, предупреждение о газовой атаке оказалось ложным. Точнее, это было недоразумение: уже после того, как я благополучно добежал до леса, в два баллона с газом, оставленные на опушке леса, попала бомба, в результате чего они с оглушительным грохотом взорвались. Тот бытовой газ был практически безвреден на открытом воздухе, и я так и не смог понять, почему русские подняли из-за этого суету. Пока продолжался налет, я про себя рассудил, что буду прятаться отдельно от остальных, не навлекая на себя гнев обитателей аэродрома. Около трех часов ночи в небе снова все стихло, и мы вернулись на свои места. Зенитчикам удалось сбить один немецкий самолет, который, объятый пламенем, по спирали направился к земле, а затем уткнулся носом в шоссе. Напрасно я пытался разглядеть в небе купол парашюта: наверное, пилот не смог открыть кабину или просто потерял сознание, но когда на следующее утро оттаскивали сбитый самолет, от него мало что осталось.
Три дня пролетели слишком быстро. Я провел их, совершая поездки с аэродрома в город и обратно, выполняя самые разнообразные задания. Иногда доктор ехала вместе со мной, например, когда нужно было забрать лекарства или медицинское оборудование для ее части. Но менее важные поездки я, как правило, совершал один. Наконец, после того, как личный состав части собрали и отправили к новому месту дислокации, меня передали в руки военной милиции. Там мне сказали, что, поскольку в настоящее время потребности в моих услугах больше нет, мне придется вернуться в лагерь.
После нескольких дней безделья и скудного пайка пришел приказ об отправке всего нашего лагеря в большой лагерь для военнопленных, расположенный в лесу под Минском. В этом заключалась злая шутка фортуны, поскольку минский лагерь строили немцы и вплоть до недавнего времени он предназначался специально для русских военнопленных.
Переезд в Минск стал для нас ужасным испытанием. Мы шли пешком по дороге под строгим наблюдением конвоя. К тому времени, когда мы дошли до места, уже стемнело. Большинство из нас было полностью измотано, а некоторые остались умирать на обочинах дороги. За нами присматривали итальянцы, которые выполняли роль шакалов при своих русских хозяевах. Они избивали нас прикладами винтовок и отняли у пленных последние личные вещи, которые те сумели утаить от лагерной охраны. Потом на наших глазах итальянцы продавали наши пожитки местным жителям. Итальянцы расстреливали тех пленных, кто пытался протестовать, а такой жестокости не допускали по отношению к нам даже русские охранники в Молодечно. Поскольку мы все равно не смогли бы никак отомстить итальянцам за свои обиды, я решил, что будет самым лучшим держаться в середине колонны, ведь больше всего от внимания этих молодчиков, которых не случайно называют «худшими союзниками в Европе», страдали те из нас, кто шел по краям.
Так мы добрели до Минска. Лагерь располагался примерно в пятнадцати километрах от города. Испытав во время перехода на собственной шее цену братства по оружию с союзниками, мы с ужасом узнали, что охрана заключенных и здесь была возложена на итальянцев. Несмотря на поздний час, нам пришлось полностью пройти стандартную процедуру проверки и регистрации перед размещением: у каждого из нас снова спрашивали имя, звание, номер части и задавали многие другие вопросы. Меня поселили в бараке номер тридцать, так и оставшемся свинарником, к тому же расположенном рядом с казармой итальянцев. Итальянцы были вооружены и могли свободно передвигаться по территории лагеря, а то, что мы открыто демонстрировали им свое презрение и насмешки, отнюдь не сделало этих людей настроенными лучше по отношению к нам. Наибольшую, по сравнению с остальными, жестокость демонстрировал крупный мужчина с характерными для итальянцев черными волосами и ухватками босса. Он напоминал мне головореза-гиганта из ранних фильмов с участием Чаплина. И действовал этот человек очень похоже, в той же манере садиста. Но в реальной жизни его садистские выходки вовсе не вызывали у нас взрывов жизнерадостного смеха. Для того чтобы заслужить одобрение у русских, он не давал проходу ни одному немцу, оказавшемуся на его пути. Мы, обитатели барака номер тридцать, по крайней мере, могли следить за его перемещениями и всегда знали, когда он направлялся к нам. Стоило произнести заветное слово «Бенито», и территория барака тут же пустела, поскольку все его обитатели быстро бежали оттуда через заднюю дверь.
К чести Бенито следует заметить, что он был ответственным за кухню, и весь мой предыдущий опыт знатока скудной и неаппетитной еды говорил о том, что в данном случае никто не мог бы пожаловаться на то, что из наших пайков воруют. Конечно, у этого человека была масса недостатков, но мы все прощали их ему за то, что, пока он наблюдал за кухней, он защищал и наши интересы. И это было правдой, потому что, как только итальянцев репатриировали, качество нашей пищи ухудшилось и ее стало заметно меньше. При Бенито в нашем так называемом супе все-таки иногда попадались кусочки свинины, горячо приветствуемая нами добавка к обычной горячей воде, а пекарня работала с полной нагрузкой, обеспечивая каждому пленному его законный фунт (пятьсот с лишним граммов) хлеба. Позже производительность труда там упала либо намеренно, либо просто от расхлябанности в работе персонала, и наши хлебные пайки были урезаны. Выпечка хлеба продолжала падать, пока, наконец, на тридцать человек не стало приходиться по шесть—восемь фунтов хлеба в день. Неблагодарная задача дележа хлеба лежала на унтер-офицерах, и все мы с ностальгией вспоминали «старые добрые дни», когда Бенито был с нами.
Одно из моих самых ярких воспоминаний того времени относится к снабжению водой, точнее, его отсутствию. Как я помню, воды постоянно не хватало, и нам приходилось даже воровать ее. Между бараками номер тридцать и тридцать один располагался колодец с отличной питьевой водой, но она предназначалась для лагерного начальства, поэтому военнопленным запрещалось пользоваться колодцем. Для того чтобы набрать воды, нам приходилось, подвергая себя риску, ползти по специально прорытому подкопу под ограждением из колючей проволоки, проявляя чудеса изворотливости. Мне пришлось проделать такое путешествие несколько раз, пока однажды меня не поймал и не избил до потери сознания караульный, который вдруг оказался у меня над головой как раз в тот момент, когда я только успел наполнить свою флягу. Для того чтобы добыть воду, приходилось сначала спуститься на глубину около двух метров, а потом вылезти на поверхность. Поэтому, возвращаясь назад в барак, прижимая к себе флягу с драгоценной жидкостью, ты сознавал, что владеешь сокровищем, цена которого удваивалась после того, как ты видел, что к вам направляется разъяренный часовой. А ведь еще нужно было проскользнуть сквозь дыру в заборе, затем проникнуть в дверь барака, где обычно удавалось скрываться достаточное время, пока ярость охранника несколько поутихнет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
