– Это не было несчастным случаем, – настаивает Самнер. – Сама мысль об этом нелепа и смехотворна. Такие разрывы и ссадины, что я видел, можно получить одним-единственным способом.
– Ты упал сам, Джозеф, – продолжает допрос Браунли, – или же кто-то намеренно причинил тебе вред?
– Я упал, – отвечает Джозеф.
– Это не могло быть несчастным случаем, – вновь повторяет Самнер. – Это решительно невозможно.
– В таком случае очень странно, что парнишка настаивает на своем, – резонно возражает Кэвендиш.
– Потому что он напуган.
Браунли отталкивается от стола, несколько мгновений разглядывает обоих мужчин, после чего переводит взгляд на юнгу.
– Кого ты боишься, Джозеф? – спрашивает он.
Невероятная глупость этого вопроса повергает Самнера в шок.
– Мальчик боится всех, – заявляет он. – Да и как ему не бояться?
При этих его словах Браунли вздыхает, качает головой и опускает взгляд на прямоугольник полированного орехового дерева, заключенный между его покоящимися на крышке стола руками.
– Я очень терпеливый человек, – говорит он. – Но и у моего терпения есть предел. Если с тобой обошлись дурно, Джозеф, то человек, который сделал это, будет наказан за свой проступок. Но для этого ты должен рассказать мне всю правду. Ты понимаешь меня?
Джозеф послушно кивает головой.
– Кто сделал это с тобой?
– Никто.
– Мы можем защитить тебя, – быстро вставляет Самнер. – Если ты не назовешь нам того, кто повинен в надругательстве над тобой, оно может повториться.
Подбородок Джозефа упирается ему в грудь, и мальчик упорно смотрит себе под ноги.
– У тебя есть что сказать мне, Джозеф? – говорит Браунли. – Я спрашиваю тебя в последний раз.
Джозеф качает головой.
– Это здесь, в капитанской каюте, он язык проглотил, – сообщает Кэвендиш. – Верно вам говорю. Когда я разыскал его в носовом кубрике, он заливался смехом и веселился вместе со своими дружками. И те увечья, что он получил, если они вообще были на самом деле, ничуть не сказались на его нраве, можете мне поверить.
– Над мальчиком жестоко надругались, – возражает Самнер, – и тот, кто это сделал, находится на борту корабля.
– Если парнишка не желает называть имя своего обидчика и если он и впрямь настаивает на том, что насилия не было, а произошел всего лишь несчастный случай, то сделать более ничего нельзя, – заявляет Браунли.
– Мы можем начать поиск свидетелей.
Его слова вызывают у Кэвендиша усмешку, и помощник капитана презрительно фыркает.
– Не забывайте, мы находимся на китобойном судне, – говорит он.
– Ты можешь идти, Джозеф, – отпускает юнгу Браунли. – Если я захочу побеседовать с тобой еще раз, то пошлю за тобой.
Мальчишка выходит из каюты. Кэвендиш зевает, потягивается, а потом поднимается на ноги и выходит следом.
– Я прикажу людям тщательнее убираться в своих каютах, – говорит он и с насмешкой смотрит на Самнера, – чтобы избежать подобных инцидентов в будущем.
– Мы переселим парнишку из носового кубрика, – заверяет Самнера Браунли после того, как Кэвендиш уходит. – Пока он может спать в кают-компании. Чертовски неприятное дело, но, если он отказывается назвать виновного, то нам остается лишь забыть о случившемся.
– А что, если в этом замешан Кэвендиш? – предполагает Самнер. – В таком случае молчание мальчика становится вполне понятным.
– У Кэвендиша масса недостатков, – возражает Браунли, – но уж, во всяком случае, он – не содомит.
– Мне показалось, будто это дело его забавляет.
– Он жестокий ублюдок, но то же самое можно сказать и о половине людей на борту этого барка. Если вы ищете утонченных и изящных джентльменов, Самнер, то гренландский китобой – не самое подходящее место для этого.
– Я могу поговорить с другими юнгами, – предлагает судовой врач. – Я выясню, что им известно о Кэвендише и Джозефе Ханна, и сообщу вам о том, что мне удалось узнать.
– Нет, вы не станете этого делать, – решительно заявляет в ответ Браунли. – Если только парнишка не запоет по-другому, вопрос будет закрыт. Мы здесь для того, чтобы убивать китов, а не искоренять грехи.
– Было совершено преступление.
Браунли качает головой. Неуместная настойчивость судового врача явно тяготит его и начинает раздражать.
– У парнишки заболела задница. Только и всего. Это неприятно, согласен, но он скоро выздоровеет.
– Он получил серьезные травмы. Прямая кишка у него была растянута, налицо все признаки…
Браунли встает, более не стараясь скрыть своего нетерпения.
– Какие бы травмы он ни получил, ваша работа как судового врача, мистер Самнер, в том и состоит, чтобы вылечить их, – заявляет он. – Полагаю, вы располагаете для этого всеми необходимыми навыками.
Самнер в упор смотрит на капитана – на его нахмуренный лоб и яростный взгляд серых глаз, мясистый нос и заросшие седой щетиной щеки – и, после недолгого колебания, решает уступить. В конце концов, мальчик будет жить. Здесь капитан прав.
– Если мне что-либо понадобится, я дам вам знать, – говорит он.
Вернувшись к себе в каюту, он принимает лауданум и ложится на койку. Спор утомил его, а постигшая неудача вызывает ожесточение. Почему мальчик не хочет помочь самому себе? Какую власть имеет над ним насильник? Вопросы эти не дают Самнеру покоя, но потом, спустя минуту-другую, начинает действовать опий, и он чувствует, что проваливается в теплое и знакомое состояние беззаботности. Какая, в конце концов, разница, думает он, если его окружают дикари и моральные уроды? Мир не рухнет от этого и продолжит жить своей жизнью, как жил до этого, нравится это ему или нет. Гнев и отвращение, которые он всего несколько минут тому испытывал к Кэвендишу, превращаются в туманные пятнышки на горизонте – смутные намеки на чувства, на которые не стоит обращать внимания. Рано или поздно, но я все равно докопаюсь до истины, отстраненно думает он, и подгонять события или спешить нет нужды.
Некоторое время спустя кто-то стучит в дверь его каюты. К нему пожаловал гарпунер Дракс с жалобой на глубокий порез на правой руке. Самнер, сонно щурясь, приглашает его войти. Дракс, квадратный и широкоплечий, с густой рыжей бородищей, буквально заполняет собой крохотное пространство каюты. Самнер, все еще испытывающий легкое головокружение и дезориентацию в пространстве после приема опия, осматривает его руку, протирает рану чистой тряпицей и перевязывает ее.
– Ничего серьезного, – успокаивает он гарпунера. – Не снимайте повязку пару дней. Ваша рана быстро заживет.
– О, со мной бывало и похуже, – отмахивается Дракс. – Намного хуже.
В каюте повисает исходящий от гарпунера неприятный запах скотного двора, ощущаемый почти физически. Он похож на зверя в клетке, думает Самнер. На силу природы, прирученную и на время умиротворенную.
