с городами и деревнями, церквями и погостами, заливными лугами, лесами, пажитями. Карта у меня была отличная.
Когда гидростроители воздвигли Рыбинскую плотину и древняя Волга вместе со своими притоками Мологой и Шексной ушла под воду и стала подводной рекой, голубой водной гладью оказалась покрыта вся Мологская страна и часть страны Пошехонской, как их называли в старину. Город Молога стоял на левом берегу и был самым северным городом на Волге, от него река круто поворачивала на юго-восток. Город был старинный (упоминался в летописи аж с 1149 года), чистый, здоровый, в нем никогда не было ни чумы, ни холеры, но он мешал столице сделаться портом пяти морей, и поэтому участь его решилась в короткие месяцы конца 1936 года. В сентябре мологжанам объявили о переселении. Сносу подлежали двести двадцать домов частного сектора по причине их ветхости, остальные четыреста шестьдесят предлагалось жителям разобрать и перевезти на новое место. Тем же, кто был не согласен, выплачивали скудную компенсацию и отпускали их на все четыре стороны. Было еще три десятка немощных стариков, отказывавшихся от всякого диалога с властями, приковывавших себя к домам и собиравшихся уйти под воду вместе с городом. Их, затаившихся в укромных закутах своих подворий, находили с милицией, силой отвязывали и увозили в дома престарелых. Но находили не всех — несколько человек исчезли бесследно. Скорей всего, разделили судьбу затопленного города.
Весной 37-го мологжане на плотах, составленных из разобранных по бревнышку домов, нагруженных домашним скарбом, начали сплавляться к Рыбинску, в пригороде его было определено место для нового поселения. Строительство Рыбинской плотины осуществлялось руками ста пятидесяти тысяч заключенных Волголага, осужденных главным образом по 58-й, политической статье. По мере того как росла плотина, росло и кладбище для ее строителей, десятками тысяч умиравших от недоедания, болезней, непосильного труда. В апреле 41-го закончили возведение дамбы. В ноябре 1941-го дал ток первый агрегат, покрытый брезентовым шатром, в январе 1942-го — второй. Происходило это в обстановке секретности, чтобы не привлекать внимания немцев, считавших гидроузел бездействующим. Всю войну плотина давала электроэнергию, так необходимую оборонным предприятиям. Благодаря окутавшей объект секретности и строгой светомаскировке немцев удалось провести, и за все годы войны на объект не упало ни одной бомбы. Шесть лет Волга заполняла ложе будущего моря, проектной метки уровень воды достиг лишь в 1947 году. Кроме города Мологи, под воду ушло более семисот сел и деревень. Огромное водохранилище протянулось на сто сорок километров в длину и до шестидесяти километров в ширину, средняя же глубина составила всего около шести метров. В погоне за проектной мощностью предпочли рыбинский вариант плотины с его катастрофическим по масштабам разливом воды, отвергнув калязинско-мышкинский вариант, по которому Волга должна была остаться в своей пойме.
Пристал к берегу в десять часов вечера, покрыв с попутным зюйд-вестом свыше полусотни километров. Чудесный день, наполненный солнцем, ветром, работой с парусами и неостановимым движением вперед, подошел к концу. Я высадился у створного знака на самой северной оконечности Волжского плеса. Передо мною лежало Рыбинское море — уходящая за горизонт ровная водная гладь, высвеченная косым вечерним светом. Кустики ивняка, песок. Комары в немыслимом количестве. Тишина, безлюдье. Сгущающиеся сумерки заволакивали дали, пока я разбивал палатку, разводил костер, вечерял.
Утром, осматривая лодку, дотумкал наконец, почему при сильном ветре корпус начинает поскрипывать, — оказалось, при сборке забыл вставить крепежный палец в кильсон. Из двух положенных пальцев в гнезде сидел лишь один. Пришлось посвятить все утро разбору и ремонту лодки. Морской масштаб предстоящего плавания вызывал восторг и одновременно трепет с порядочным привкусом тревоги. Линия морского горизонта ограничивает пределы видимости пятнадцатью километрами; чтобы достичь в этом месте противоположного берега Рыбинского моря, надо одолеть один за другим четыре таких «горизонта». В свои прежние плавания по Рыбинскому морю мне приходилось уходить за два «горизонта», в сторону находящегося в тридцати километрах Дарвинского природоохранного заповедника; при этом я ни на минуту не терял землю из виду: едва исчезал из глаз один берег, впереди показывался другой. Моя лодка не была рассчитана на плавание по морю.
Французский историк Фернан Бродель связывал эпоху Великих географических открытий с умением европейцев предаваться открытому морскому пространству, способностью мореплавателей плыть и плыть вслепую, вверяя свою судьбу воле ветров, сомнительным картам и капризам провидения. К счастью для европейцев, Бискайский залив, послуживший тренировочной площадкой для европейских мореплавателей, лишен островов, поэтому пересекать его приходилось по солнцу, картам и навигационным приборам, все более совершенствовавшимся. К счастью для китайцев, слывших хорошими мореплавателями и судостроителями (некоторые крупные джонки имели четыре палубы, водонепроницаемые отсеки, были оснащены четырьмя-шестью мачтами, могущими нести двенадцать больших парусов, и брали на борт до тысячи человек), южные моря богаты островами и архипелагами, поэтому плавание китайских капитанов всегда проходило в пределах прямой видимости земли, то есть оставалось каботажным, межостровным. Пассионарность европейцев, их отвага и умение предаваться открытой водной стихии оказались плодотворней восточного благоразумия, поэтому Китая первыми достигли европейцы, а не наоборот. Способность плавания в открытом океане приравнивалась к изобретению пороха и книгопечатанию и дала Европе, распространившейся по мировым океанам подобно взрыву, превосходство на столетия вперед.
В полдень сел на воду и, взяв азимут на едва угадываемые на горизонте Переборы, при довольно свежем южаке храбро оторвался от берега. Шел при косой волне, то и дело захлестывавшей кокпит, но грот не рифил, полагая, что выставленных боковых поплавков достаточно, и был все время начеку, готовый в любую секунду погасить парус.
Рыбинск начинался тянувшимися вдоль берега промышленными постройками, пакгаузами, горами железа. Ряд наводивших уныние ржавых судов как-то незаметно и плавно переходил в стоянку судов действующих, сгрудившихся вокруг причала какого-то завода.
В бухте Переборы дежурный по лодочной стоянке Саша Русак без лишних вопросов указал место для швартовки. На левом плече Саши красовалась художественная наколка — неописуемой красы дева в обрамлении какого-то изречения, в котором я сумел разобрать два слова: «любовь» и «мир». Цифры 80–82 позволяли определить как годы армейской службы, так и Сашин возраст.
Вокруг нас с Сашей стягивались мужики, прослышавшие о прибытии живого москвича на лодке с парусом. Я был обгоревшим до черноты оборванцем, но — москвичом, «корреспондентом», готовым к общению и раздаче визиток всем желающим. А быть москвичом-«корреспондентом» в такое время в нашей стране что-то да значило. Подразумевалось, что я мог ответить за все и за всех, мог поделиться мыслями, что-то посулить — какой-то просвет впереди, о котором я уже ведал, а местные — еще нет, ведь все решалось в Москве — далекой, непонятной, чужой, год
